— Бог мой, я и не подумал, что в один прекрасный день Франция окажется слишком тесной для твоей неугомонной натуры, — улыбнулся Филипп.
— Что это значит?
— Это значит — да. Но только если ты возьмёшь меня с собой.
— Конечно. А ты что думал, я оставляю тебя во Франции на радость придворных шлюх и провинциальных красоток, которые в пику мне поспешат захватить принадлежащие мне и только мне тело, и душу, и сердце самого удивительного человека на земле? Даже не мечтай! Ты будешь моим личным багажом!
— Спасибо за оказанную честь. В твоих руках я согласен быть даже багажом.
Осень в Бордо выдалась в тот год на радость: жаркой и сухой, — и все ожидали небывалого урожая винограда. Октябрьским утром, накануне праздника сбора урожая, Регина напросилась с Филиппом на виноградники и до полудня ходила с ним между утомлённых жаром лоз, с открытым ртом слушая его беседы с крестьянами, наблюдая, как он что-то там подвязывает, кого-то ругает, помогает молоденькой работнице донести тяжеленную корзину с тёмно-синими душистыми гроздьями. Она любила смотреть на него, когда он занимался своим виноградом. Из молчаливого, слегка отстранённого от окружающего мира и подчёркнуто хладнокровного графа де Лоржа, каким он был в Париже, Филипп превращался в совершенно другого человека. Здесь, на каменистой земле Бордо, он был, как рыба в воде: пел и шутил вместе со своими работниками, нянчился с виноградными лозами, как с малыми детьми и, казалось, знал всё на свете о вине, лошадях, детских болезнях, сортах винограда, направлении ветра и паштете из гусиной печёнки, и тысячу других страшно интересных мелочей.
Опьянённая запахом прогретой земли, листьев, бесшабашно цветущих тут и там роз, Регина забыла обо всём. Ей хотелось, чтобы этот день не кончался никогда, как будто завтра праздник закончится и жизнь вернётся к бешеному колесу луврских интриг и неуёмных страстей.
Подбежавший Филипп растормошил захмелевшую от долгожданного покоя девушку:
— Ты что? Солнце сильно печёт? Ты устала, да? Я идиот, ты ночью почти не спала, а я потащил тебя с собой, не рассчитал твоих силёнок. Пойдём, я отвезу тебя домой.
— Нет! — Регина увернулась от его рук, — Я не хочу домой, там скучно! Мне здесь так хорошо, давай ещё немного побудем с этими замечательными людьми! У меня просто голова закружилась от запаха этих вездесущих роз. Зачем их здесь столько?
— Из-за лошадей, — рассмеялся Филипп.
— А при чём тут лошади?
— Лошади любят залезать на виноградники. А розы колются, лошади тычутся мордами в зелень, натыкаются на шипы и охота соваться дальше у них пропадает. К тому же я тут заметил, что если на лозу нападает хвороба, то она сначала поражает розовый куст, а потом уже сам виноград. Так что есть время спасти лозу.
— Ух ты! Как интересно! — заулыбалась Регина, — я бы в жизни не догадалась. Ох, мне что-то есть хочется… Прямо-таки зверски.
— Пойдём в деревню? Там сегодня праздник сбора урожая — молодые пары давят виноградный сок. Заодно и пообедаем, как тебе?
С радостными воплями Регина повисла на шее у графа. Вся округа уже месяц жила разговорами об урожае и подготовкой к празднику и Регина умирала от любопытства в предвкушении этого не знакомого ей события.
Тот день в посёлке виноделов навсегда останется в её памяти как единственный счастливый и ничем не омрачённый миг, как обещание будущей жизни в Бордо. Они с Филиппом приехали в самый разгар праздника. В первые минуты Регину оглушили лихие взвизгивания скрипок, задорные дудки и рожки и откровенно непристойного содержания песни крестьян. Под всё это музыкальное сопровождение с десяток юношей и девушек отплясывали в огромной деревянной лохани, название которой у графини вылетело из головы сразу же, наполненной спелым виноградом. Густо-красный сок вытекал по желобкам из отверстий возле самого дна и каждая наполненная им бочка сопровождалась буйными воплями собравшихся работников. Народ был явно хмельной и бесшабашно весёлый и это искрящееся, пропахшее виноградным вином и сыром веселье затянуло в свой водоворот Филиппа и его невесту.
Регина слова не успела вымолвить, как де Лорж — утончённый аристократ до последней складки на манжетах — скинул сапоги, подвернул штаны чуть выше колен и, опершись рукой о край лохани, запрыгнул в виноградное месиво. Молодёжь в лохани одобрительно заулюлюкала, кто-то громко свистел, сама графиня звонко смеялась. Филипп обернулся к ней, махнул рукой:
— Иди ко мне!
Девушка неуверенно заулыбалась, но все вокруг уже кричали и подбадривали, и она, тряхнув стриженой головой, сбросила туфли, стянула и зашвырнула куда-то чулки и, подобрав юбки, подбежала к деревянному борту. Сильные руки Филиппа и ещё какого-то смуглого парня подхватили её, подняли высоко над землёй и опустили в тёплую, густую, ароматную массу. Инстинктивно Регина ахнула, вздёрнула повыше многочисленные кружева юбок и тут же залилась краской под восторженный рёв парней, по достоинству оценивших её длинные ноги и розовые коленки. Филипп задорно подмигнул ей и Регина, даже не думая опускать юбки, пустилась вместе со всеми в пляс. Если бы не вездесущие мужские руки, она бы уже давно поскользнулась на пропитавшемся соком деревянном днище и вся бы выкупалась в винограде, как, впрочем, и остальные девушки. Крестьяне то и дело высыпали в лохань доверху наполненные багрово-синим сокровищем корзины, музыка звенела всё громче, воздух всё сильнее пропитывался запахом спелого винограда и молодого вина. У Регины кружилась голова и вот она уже пьёт на пару с кареглазым и белозубым работником кисло-сладкое вино из огромной глиняной кружки, не прекращая топать со всей силы по лопающимся, вытекающим между пальцев ног ягодам. А Филипп, приобняв за талии сразу двух смуглолицых крестьянок, лихо отплясывал какой-то немыслимый танец. Регина скоро опьянела не то от вина, не то от радости и жаркого солнца, виноград как-то быстро закончился и ошалевшая от свободы молодёжь переместилась из лохани на площадь посреди деревни, где уже горели костры и стояли накрытые столы. Потом были танцы — любимое развлечение Регины, и она отплясывала зажигательный паспье и лихую гальярду так, что парни свистели и топали ногами, выражая свой восторг, а Филипп не сводил с неё влюблённых глаз.
Музыка, песни и смех не замолкали ни на секунду и счастливое лицо Филиппа качалось в голубых сумерках. Он победил. Он показал ей свой мир, он влюбил её в свою землю, в своё небо и виноградники. Он доказал ей, что счастье возможно и за пределами Парижа, в отсутствие Луи, после всех пережитых невзгод.
Скрипки и флейты стихли где-то за холмами, когда Регина, сомлевшая под вечер, очнулась в стогу свежескошенной травы. Запах росных лугов под вечер был таким одуряющим, что она никак не могла протрезветь до конца. Туфли, чулки, перчатки и половина юбок остались где-то в посёлке и теперь она нежилась в мягкой, прохладной траве, покалывавшей и ласкавшей кожу. И синие-синие глаза Филиппа и его ослепительная улыбка сияли среди мохнатых звёзд. Он наклонился и поцеловал её, и Регина радостно обняла его за шею, притянула к себе:
— Я хочу тебя. Просто умираю.
Откуда-то из ближних стогов доносились недвусмысленные звуки.
Регина и Филипп лукаво переглянулись.
— Действительно, а чем мы хуже? — пожал он плечами и его рука скользнула под измятые юбки, в теплоту бедёр…
Возвращались в замок они пешком, на исходе ночи, когда небо на востоке из густо-фиолетового становилось тёмно-синим и далеко-далеко уже пробивалась тонкая золотисто-голубая нить. Огромные белые звёзды бесшумно растворялись в светлеющей глубине. Пели победную песню ранние птицы и цикады звенели так громко и нахально, как будто в этот час они устанавливали свой мировой уклад. Филипп нёс уставшую, но всю светившуюся от счастья девушку на руках, а она бесцеремонно болтала в воздухе босыми ступнями, мешая ему идти, и всё время канючила, что не хочет домой, хочет обратно в лохань с виноградом. И вина. И петь. И танцев. И много-много любви. И несла прочую милую чепуховину. На подходе к замку Филипп не выдержал, подошёл к темнеющему, пахнущему тиной рву: