Её вывел из забытья сладкий, плотный запах левкоев и яркий свет, ударивший в глаза. Пытаясь заслониться от него, девушка дёрнула рукой и поняла, что запястья туго стянуты какой-то верёвкой, врезавшейся в кожу так, что у Регины от боли слёзы навернулись. Она мотнула головой и кто-то, державший свечу у самого её лица, прикрыл пламя ладонью. Окончательно очнувшись от обморока, она увидела короля и мгновенно поняла, что дела её плохи. Регина покосилась по сторонам: вокруг неё — а она лежала на полу, — были разбросаны толстым ковром левкои, от запаха которых у неё уже начинала болеть голова; в больших, вычурных канделябрах и жирандолях горели дорогие, пропитанные сладкими духами свечи; у дверей, стояли Шеманталь, д'Эпернон и юный, почти что мальчик, Анн де Жуайез — последняя пассия короля. Сам Генрих стоял со свечой в руке, склонившись над девушкой, и торжествующая, зловещая улыбка искажала его изрытое оспой лицо.
— Вам весьма к лицу мужское платье. Из вас бы получился очаровательный мальчик-паж, — почти ласково сказал, наконец, Генрих, — и вы очень похожи на своего брата, я сразу это заметил.
От этого притворного доброжелательного тона у Регины мурашки по спине побежали. Сбывались самые дурные её предчувствия и больше всего ей сейчас хотел биться и визжать во весь голос, призывая на помощь всё королевство Французское. Но она прекрасно понимала, что её никто не услышит. Да если даже и услышит, то в покои короля никто не посмеет войти. Луи на войне и дай Бог, если жив и не ранен, Филипп отослан, Майенн уехал, Екатерина-Мария в Париже со своим гугенотом. Никто не поможет, никто не спасет. Единственное, чего никто, даже сам Папа римский, не отнимет у Регины — это её душу и её гордое имя. Клермоны так просто не сдаются! Девушка собрала в кулак остатки самообладания и дерзко улыбнулась в ответ королю:
— Может, я и похожа на юного пажа, но я женщина. Дьявольское отродье, как любят повторять наши святые отцы. Я — Женщина, и я горжусь этим, — Регина ухватилась за догадку о том, что в ней сейчас видят Луи де Бюсси, и решила использовать это в свою пользу.
Если король увидит в ней женщину, а не дерзкого Бюсси, его желание обладать ею растает, как дурной сон. В худшем случае он отдаст её миньонам, но де Жуайез никогда не прикасался к женщинам, к тому же он мертвецки пьян, д'Эпернон в силу своей феноменальной трусости ни за какие блага мира не захочет связываться с семействами Бюсси и Гизов, а Шеманталь… Ничего, одного она как-нибудь переживет, хотя его можно… Регина не успела до конца продумать план своего спасения, как Генрих резко дернул её за руки вверх, заставляя подняться на ноги. Тёмные итальянские глаза потомка флорентийских лавочников уставились в непокорные глаза наследницы Капетингов.
— Хочешь обхитрить меня, короля Франции? Меня, сына Екатерины Медичи? — второй раз за вечер Регине смеялись в лицо, — Забудь, что ты женщина. Сегодня ты будешь младшим братом Луи де Бюсси. Ты будешь моим фаворитом. Я поклялся, что заполучу Бюсси д'Амбуаза к себе в постель, и я сдержу клятву. Ты очень похожа на брата. А сзади — так просто одно лицо!
Дружное ржание миньонов поддержало неудачную шутку короля. Бешеная ярость Клермонов захлестнула Регину с головой и она плюнула Генриху прямо в смеющийся плотоядный рот. Плюнула от души, смачно, как учили её деревенские мальчишки, жившие рядом с монастырем. Король на мгновение застыл, потом закашлялся. Троица дворян тут же заткнулась, только невменяемый Жуайез нервно хихикнул.
За плевок графине пришлось расплатиться тут же, хотя эту свою выходку она с гордостью вспоминала потом, — король наотмашь ударил её по губам с такой силой, что по подбородку побежала кровь из разбитой губы. Регина не успела даже что-либо сказать, как он схватил одной рукой её за волосы, собирая рыжие кудри в один толстый пучок, а другой взял со стола нож для разрезания бумаги. Она невольно зажмурилась в ожидании, что ей прямо сейчас перережут горло или, что ещё хуже, изуродуют лицо. Не почувствовав холодного лезвия на коже, она приоткрыла глаза и тихонько застонала — король в несколько приёмов обрезал её роскошные волосы. Грубо, какими-то обдерганными перьями, коротко, чуть ли не до самого затылка.
— Вот теперь ты настоящий паж, — довольный своей работой, констатировал Генрих, — а сейчас будем делать из тебя фаворита.