Но, не смотря на холода, к Рожеству Париж начал готовиться загодя, и Регину тоже не могла не коснуться эта праздничная лихорадка. И напрасно Этьен, как и все уважающие себя священнослужители, убеждал её о необходимости строго поста и объяснял великое значение всенощного бдения для подготовки души к таинству рождения Христа. Все его нотации и напоминания были тщетны, как тщетны были слова всех без исключения священников. Рождество было для парижан прежде всего праздником, и потому его следовало именно Праздновать. Графиня де Ренель, разумеется, придерживалась такого же мнения.
Итак, на городских улицах устраивались полуязыческие игрища, в морозном воздухе далеко разносились песни как религиозного, так и двусмысленного содержания. Дом на улице Гренель не был исключением, тем более что Регина ждала к Рождеству возвращения Луи. По её твёрдому мнению, человек не мог найти веских причин для того, чтобы не встретить великий праздник в кругу семьи. Предпраздничная суета вкупе с радостно-тревожным ожиданием Луи и предвкушением мести королю захватили её полностью, так что часто кружилась голова и на губах то и дело качалась загадочная улыбка. Регина сходила не только на ночную мессу, но и даже на три дневных.
Но вот уже кухарки, сбиваясь с ног, готовили большой рождественский ужин и дразнящие ароматы жареного гуся, кровяной колбасы, запеченной свинины и яблочного пирога витали по дому, сверкало и блестело начищенное столовое серебро, золотая утварь и хрустальная посуда на поставцах. И Регина, вернувшаяся с улицы Косонри, румяная с мороза, с выбившимися завитками отрастающих, непокорных волос, в компании пьяных от радости и ощущения праздника Екатерины-Марии, герцога Майенна и Гийома де Вожерона со смехом ворвалась в распахнутые двери, ища глазами Луи. Екатерина-Мария шумно возмущалась — ей показалось, что праздничное шествие было менее пышным, чем в прошлом году, и церковь Сент-Шапель была плохо и безвкусно украшена. Шарль, громко хохоча, передразнивал священников, которые едва не выронили раку с мощами святого Марсилия, вынесенную по случаю "победоносного окончания войны с гугенотами во Фландрии".
— Боюсь, во всей Франции не хватит мощей, чтобы выносить их каждый раз, когда король будет праздновать свою "окончательную и блистательную" победу над еретиками, — фыркнула Регина.
Праздничное настроение в её душе таяло стремительно, как первый снег, и как он оставляет после себя холодную липкую грязь, так и рождественская радость её оставляла горький и тяжёлый осадок. Луи не вернулся. Он не приехал даже на Рождество. он знал, как дорожила Регина этим праздником, потому что лишенная в детстве маленьких домашних радостей и ярких праздников, она была так счастлива прошлой зимой, когда ходила вместе с ним на ночную мессу, а потом до упаду танцевала и пела на городских улицах и с жадным детским любопытством смотрела рождественскую мистерию. Как же они веселились тогда! А потом объедались за столом, ломившимся от праздничных яств, и дарили друг другу подарки, и засыпая, Регина слушала последнюю в своей жизни сказку, которую полупьяный Луи, смеясь, рассказывал ей…
Мучаясь от неразделённой, запретной любви, тогда она ещё не понимала своего счастья. Разве знала она, что впереди её ждут горькие обиды, унижение и позор, муки ревности и несправедливые обвинения Луи. И сейчас она согласна была услышать от него хоть самую жестокую брань и самые обидные слова, но лишь бы его голос разносился по дому, лишь бы его глаза хоть на мгновение задержались на её лице. Лишь бы он был в этом городе… Но он предпочёл развлекаться в Анжу и одному богу ведомо, как и с кем он встречает это Рождество.
— О, если бы приехал Филипп, — сорвалась с её губ тихая, почти неслышимая жалоба и Регина не сразу осознала, чьё имя произнесла.