Регина скользнула равнодушным взглядом по уединившейся парочке, отметила неожиданно расцветшее лицо Анны и лихорадочно блестящие глаза брата. "Это конец", — вдруг осознала она и сама испугалась этого понимания, и чтобы спрятаться от своего страха, от сияющей Анны и соблазняющего голоса Луи, она выскользнула из залы и, пробежав по коридорам, ворвалась на кухню.
Даже в обители урсулинок кухня всегда была её убежищем от житейских неурядиц и душевных бурь, а уж в своём доме она проводила на ней больше времени, чем где бы то ни было. Гудение огня в очаге, беготня поварят, деловитое ворчание кухарки, бульканье воды в огромном котле успокаивали её лучше всяческих лекарств и бессмысленных слов. Здесь всегда было тепло и уютно. Здесь всегда вкусно пахло свежей сдобой или измельчёнными и оттого одурманивающими своим ароматом пряностями и травами; здесь аппетитно шипел и плевался соком на вертеле бараний бок, томились в медном котле овощи, истекали соком в глубокой сковороде карпы. Чтобы не мешаться под ногами и не смущать поварят, Регина обычно устраивалась где-нибудь в углу, на бочке с яблоками, предварительно стащив со стола кусок жёлтого, остро пахнущего сыра и огромное, прозрачно-розовое яблоко или горбушку горячего хлеба, с аппетитом грызла это лакомство и наблюдала за кухонной вознёй, наслаждаясь покоем, теплом, едой и облаком ароматов, от которых слюнки текли.
Но сегодня Регина просто укрылась здесь, чтобы получить короткую передышку, собраться с силами и принять очередной удар, не согнувшись, улыбаясь и делая вид, что всё складывается замечательно. Она прислонилась к двери, закрыла глаза, вдыхая тёплый, насыщенный всевозможными запахами воздух, заставила отступить назад готовые пролиться слёзы и шагнула к очагу.
— Жанна, — позвала Регина кухарку, но голос сорвался и на какое-то мгновение она испугалась, что вообще никогда не сможет говорить.
Она ухватила за ухо пробегавшего мимо вихрастого поварёнка и знаками объяснила ему, чтобы позвал Жанну и заодно принёс вина. Что уж мальчишка сказал Жанне, Регина не услышала, но кухарка, привычным жестом вытирая руки о передник, поспешила к графине, раздавая на ходу указания своим помощникам. Шустрый поварёнок, однако, опередил её и сунул в руки Регине целую бутылку вина, преданно глядя при этом снизу вверх и так заразительно улыбаясь, что графиня не удержалась и тоже улыбнулась в ответ, чувствуя, как боль внутри понемногу начинает отпускать её сердце. Подоспевшая Жанна отвесила мальчишке неласковую затрещину:
— Болван, кто же хозяйке вино в бутылке подаёт? Не мог догадаться в бокал налить? Учишь вас, деревенщину, учишь, всё без толку.
Но Регина тем временем лихо приложилась к горлышку бутылки и, после нескольких глотков обретя способность говорить, вступилась за бедолагу:
— Жанна, не ругай его, я сама велела так подать.
Поварёнок напоследок благодарно блеснул улыбкой и поспешил скрыться подальше от строгой кухарки. Женщина недовольно покачала головой, всем своим видом показывая госпоже, что зря та балует сорванца.
— Жанна, поспеши с ужином, у нас гости. Стол пусть накроют на четверых, будут граф де Лорж с кузиной. Вино нальёте из бочонка в дальнем углу подвала, ну, ты знаешь, для особых случаев, самое лучшее. Кузина Филиппа жуткая сладкоежка, но вообще за столом клюет, как птичка. Я ничего не хочу. У хозяина, думаю, тоже нет аппетита. А вот граф де Лорж с дороги, устал, оголодал, так что побольше мяса, хлеба и рыбы. Думаю, ты меня поняла и распорядишься дальше сама.
Убедившись, что кухарка всё сделает, как надо, Регина вышла из кухни, не выпуская бутылку из рук, и в коридоре нос к носу столкнулась с Филиппом, отправившимся на её поиски. Граф молча забрал у неё вино, одной рукой притянул её голову к своей груди и нежно поцеловал в затылок.
— Всё хорошо, — шепнул он ей, умело скрывая уже привычную горечь в голосе.
Филиппу никогда ничего не нужно было объяснять. То, что Регина его не ждала, было видно невооружённым глазом. Слухи о её бурном романе с герцогом Майенном докатились до порога его дома. А теперь он своими глазами увидел, кого она любила в действительности. И это была не любовь брата и сестры, но обжигающая страсть мужчины и женщины. Вот только Филипп заметил, что боли и отчаяния в каждом жесте, в каждом взгляде Регины было намного больше, чем любви. И что он мог ей сказать? В чём имел право обвинить? Над ней не было судьи и быть не могло. Её красота оправдывала всё, искупала любой грех.