Время, остановившееся в кабинете Луи, сдвинулось с мёртвой точки, но растянулось до бесконечности. От одной секунды до другой, казалось, проходила половина жизни. И боль, охватившая всё существо Регины, длилась в этом растекавшемся времени, выматывала душу, как палач, вытягивающий жилы из своей жертвы. Заточенная в клетку своих страданий, она даже не почувствовала, как за дверью остановился Луи.
Он вышел в коридор через несколько минут после неё и его ударила волна бескрайнего отчаяния, затопившая комнату Регины и переполнявшая теперь весь дом. Он словно воочию видел чёрный, тягучий дым, стелющийся над полом, пахнущий горечью пепла. Там, за дверью сгорала дотла душа Регины. Луи остановился напротив комнаты сестры, но войти так и не решился. Тяжесть того, что происходило сейчас там, внутри, была невыносимой для него, она давила на него, так что не хватало дыхания. Он схватился за голову, сдавил виски, пытаясь вытеснить из памяти тот единственный зимний вечер, когда всё счастье мира и бессмертие богов были в его руках, и понял, что малейшее промедление обернется для него безумием. Он разрубит этот гордиев узел двумя ударами кинжала, остановив своё и Её сердце, чтобы навсегда оборвать этот неудержимый поток мучительной, неутолимой тоски. Луи метнулся прочь, в беспамятстве скатился по лестнице, ворвался на конюшню, взлетел птицей на неоседланного коня и вынесся на улицу. Топча и пугая подвернувшихся прохожих, путая улицы и сворачивая в незнакомые переулки, он, словно бледный всадник Апокалипсиса, прогрохотал по Малому мосту и через ворота Сен-Марсель вылетел из города. Он мчался, сломя голову, не разбирая дороги, перемахивая через канавы и повозки, пока конь не начал храпеть и спотыкаться, а потом и вовсе встал, как вкопанный, тяжело поводя вспененными боками. Луи соскользнул со взмокшего лошадиного крупа и упал на сырую, не успевшую согреться землю.
Он долго лежал недвижимо, лишь судорожно сжимая в кулаках смерзшиеся комья земли. Конь смирно стоял рядом, осторожно тычась бархатными губами ему в затылок. Луи лежал, распластавшись на голом поле, и уже не чувствовал холода, пока конь не ухватил его за воротник зубами и потянул. Нужно было подниматься и возвращаться домой. Туда, где стены, лестницы, потолки — всё до основания было пропитано сумасшедшей любовью, перемешанной с неизмеримой тоской. Океан этой тоски не имел ни дна, ни берегов.
Пошатываясь, граф поднялся с земли, обнял гладкую, влажную шею коня, уткнулся лбом в растрёпанный шёлк гривы:
— Боже мой, что мне делать? Милосердный и всеведущий Господь и Творец мой, что делать мне? Как вырвать из своего сердца эту грешную и преступную любовь, эту нечистую страсть, если одним лишь именем её я живу? Регина! Рядом с ней мне тяжело и так больно, что я ни о чём не могу больше думать, кроме как о её губах, её руках, её глазах. Но стоит мне покинуть Париж, сбежать от своей нескончаемой казни — и становится нечем дышать. Хочется закрыть глаза и ничего больше не видеть, потому что если и есть на что смотреть в этом мире, так это на её бесподобное лицо.
Наконец, Луи птицей взлетел в седло и конь, не дожидаясь приказа, легко взял с места своей грациозной, размашистой рысью. Он уже почти отдохнул и теперь без труда нёс на себе хозяина, осторожно и бережно, ощущая своей чуткой лошадиной душой хрупкое равновесие между болью невыносимой и болью смертельной, между одержимостью и безумием, равновесие, которое каким-то чудом ещё удерживалось в сознании Луи.
Бюсси вернулся в город и ещё долго бесцельно блуждал по пустынным, продуваемым весенними ветрами улицам, пока утомившийся конь уже заполночь не вывез его на улицу Гренель. Луи поднял голову: в комнате Регины не было огня, значит, она либо уснула, либо отправилась полуночничать к своей подруге Монпасье. В любом случае, встреча с ней где-нибудь у камина или на лестнице ему не грозила. Он с облегчением вздохнул и направил лошадь к конюшням.
Регина металась по комнате, неудержимо сползая в глубокий колодец беспросветного безумия. Жгучая, растянувшаяся, как пытка изобретательного палача, боль заставляла ее выгибаться и биться, и выть от бессилия. И вдруг посреди этой сгустившейся вокруг неё пелены отчаяния и мрака короткой яркой вспышкой взорвалось в памяти имя Филиппа, и Регина совершенно четко поняла, что только он может ей сейчас помочь. Как будто с края колодца упала прочная верёвка и она ухватилась за неё, пытаясь из последних сил выбраться туда, где было высокое звёздное небо и вольный ветер, бурное море и белые кружева яблоневого цвета.