А ещё вечерние прогулки в лугах неизменно напоминали ей тот неповторимый вечер в Бордо. Привкус вина на губах, запах свежескошенных трав, зыбкий туман…и Филиппа. Она сама не могла себе объяснить, почему со дня отъезда из Парижа начала тосковать по Филиппу. Казалось бы, не было для этого никаких причин. Луи, самый главный человек в её жизни, был рядом с ней, он любил её, он принадлежал только ей, а она — только ему. Всё остальное не должно было иметь значения. Но откуда тогда это странное чувство, словно приручив и взяв в руки волшебную птицу, она потеряла что-то настолько необходимое, настолько ставшее частью её самой, что казалось незаметным…
И что-то тихо-тихо, еле слышно трепетало в ней самой, что-то живое и светлое, словно проснувшаяся звезда или оживающий цветок и от этого загадочная, незнакомая никому улыбка то и дело распускалась на её губах. И Луи не мог отвести зачарованных глаз от этой улыбки.
Уже на подходе к постоялому двору им навстречу вышел бродячий поэт. Он остановился у края дороги, в смущении разглядывая собственные дырявые башмаки. Весь вид его говорил о том, что у него есть какая-то очень важная и деликатная просьба к молодым любовникам. Когда они поравнялись с поэтом, он склонился в вежливом поклоне и Регина чисто по-женски отметила врождённую лёгкость и красоту его движений. Она одобрительно улыбнулась ему:
— Вы хотите что-то спросить, сударь?
Луи, не дожидаясь ответа, молча полез за кошельком, но бродяга торопливо остановил его жестом:
— Нет-нет, господин, я вовсе не собирался просить у вас денег! Бродячему стихоплёту не нужно много золота. У меня просьба к прекрасной госпоже, если позволите.
Он перевёл взгляд на графиню:
— Госпожа, не сочтите за дерзость, но я заметил, что вы путешествуете без служанки. Конечно, это не моё дело и вовсе не из праздного любопытства завёл этот разговор. Дело не во мне даже. Вы помните ту девушку с длинными косами?
— Эту робкую замарашку из труппы? — улыбнулась Регина.
— Да. Она отзывается на имя Софи. Кто она, никто не знает. Бедняжка нема, как рыба, хотя слышит всё прекрасно. Она очень хорошая девушка, поверьте мне, госпожа. Она трудолюбивая и честная до смешного, без спроса даже ни к чему не притронется, пусть даже с голоду будет умирать. Она прибилась к нам зимой, совсем больная и слабая, мы её чудом выходили, но ещё год нашей бродячей жизни она не перенесёт. Жалко её, пропадёт ни за грош. Сударыня, пожалуйста, проявите милосердие, возьмите её в услужение. Она будет вам совсем не в тягость! Я вижу, у вас доброе сердце, иначе бы я не осмелился просить вас о милости!
— Нема, как рыба, говоришь, — задумчиво протянула Регина и переглянулась с Луи.
Граф одобрительно кивнул.
— Хорошо. Пусть твоя протеже отмоется, причешется и завтра утром ждёт меня во дворе, — она порылась в кошельке, вытащила оттуда два экю и протянула парню, — вот, возьми. Одна монета тебе за услугу, на вторую пусть девочка оденется во что-нибудь поприличнее.
Поэт склонился перед ней в глубоком поклоне, пряча навернувшиеся на глаза слёзы благодарности. Конечно, он понимал, что главным козырем, сыгравшим на руку нищей замарашке, была её немота. Молчаливые слуги во все времена пользовались большим спросом.
Так и получилось, что в Сомюр Регина приехала с новой служанкой. Софи оказалась очень застенчивой, робкой и на удивление понятливой девушкой. Отмывшись от пыли и грязи, причесавшись и одевшись в новое платье, она превратилась в трогательное худенькое создание с ослепительно-белой кожей, большим неулыбчивым ртом и чёрными колодцами огромных глаз. Её длинные толстые косы стали предметом неустанного восхищения избалованных пажей Бюсси, но девушка боялась озорных мальчишек, как огня, а в присутствии графа вообще старалась превратиться в невидимку. Зато в преданности молодой графине она могла соперничать с Лоренцо.
К великому облегчению Регины, суровый мастифф не стал пугать и без того не в меру робкую служанку, он избрал другую тактику — вообще не замечать девчонку, считая её предметом обстановки. Высокомерный хозяйский баловень воспринимал как равного только Шарбона. Два этих неразлучных друга служили неиссякаемым источником добродушных шуток для Луи. Софи же взирала на них со смесью священного ужаса и детского восторга. Роскошный тонконогий вороной скакун и огромный чёрный мастифф, повсюду сопровождавшие женщину фантастической красоты, — подобное зрелище так и просилось на картину.