Луи побледнел, как полотно, при одном имени Филиппа, бросил на герцогиню раненый взгляд.
— Да, граф, вы не ослышались. И благодарите меня и Майенна за то, что многие именно так и думают, включая герцога Анжуйского.
— А если Филипп приедет?
— Филипп не приедет. Вчера из Бордо вернулся Шарль.
— Что?! Вы хотите сказать, что Филипп…
— Всё знает. И готов присягнуть на Библии и поклясться своей честью, что графиня де Ренель в Бордо. Сколько бы времени ни длилась ваша с ней идиллия, он будет прикрывать ваш грех и спасать честь и жизнь вашей сестры, граф. Если уж больше этим никто не озаботился.
Луи в кровь закусил губу. Никогда в жизни он не испытывал такого стыда и такого унижения. Филипп оказался благороднее и сильнее него, он сейчас не просто подставлял под удар вторую щеку — он готов был пожертвовать не то что жизнью, но и своим добрым именем ради изменившей ему женщины и предавшего его друга. Впервые Бюсси не знал, что сказать на это. Растерянный и подавленный, сгорбился он в кресле, закрыв рукой глаза.
— Поздновато изображать из себя кающуюся грешницу, ваше сиятельство. Нужно спасать то, что ещё можно спасти. Мы сделали всё, что было в наших силах, теперь очередь за вами. Идите и играйте свою роль до конца. Уж не знаю, сколько дней вы проживёте в Париже без Регины и под каким предлогом опять сбежите к ней, но уж постарайтесь образумить её. Хотя… что я говорю! Вас самого кто бы образумил, а уж Регина, как известно, опять поступит так, как посчитает нужным сама. Ступайте, ваше сиятельство, мне больше нечего вам сказать.
Гордый и надменный Бюсси покидал улицу Де Шом с видом побитой собаки. Герцогиня де Монпасье отчитала его, как мальчишку, разве что по щекам не отхлестала, и была тысячу раз права. Но добило его известие, что Филипп самоотверженно встал на защиту Регины, тогда как он, Бюсси, ничего не сделал для того, чтобы удержать себя и её от падения. И случись ему ещё раз в этой жизни встретиться с де Лоржем лицом к лицу, наверное, он не смог бы и глаз поднять на друга. Ведь он знал, прекрасно знал, как сильно любил Филипп его сестру, как ловил каждый её вздох, каждый взгляд. Знал — и всё равно не смог ему уступить. И говорить о том, что выбор делала сама Регина, было не по-мужски. Получалось, что он перекладывал вину за свои поступки на женские плечи.
Но в глубине души Луи знал, что никогда, ни под страхом смерти, ни за все блага мира, не откажется от её любви, никогда добровольно не выпустит её из своих объятий.
Его появление в Лувре действительно вызвало сумятицу. Сплетни утихли, словно по мановению волшебной палочки. Шарль Майенн ходил с довольным лицом, всем своим видом показывая, мол, ну а я что вам говорил? Франсуа Анжуйский весьма правдоподобно сделал вид, что знал, где находился всё это время его вассал. На счастье Бюсси, королева-мать вернулась в Гасконь к зятю и дочери, поскольку не хотела оставлять ненадёжного Генриха Наваррского без присмотра. Предсказание Рене о том, что в скором времени Анрио станет королём Франции, не выходило у неё из головы, да и Марго тоже не всегда оправдывала материнских надежд, поскольку от неё можно было ожидать чего угодно. Лишь канцлер заподозрил неладное:
— Что-то больно бледным вернулся наш Красавчик из Бордо, — процедил он сквозь зубы королю.
— Ну, всё же у человека совсем недавно умерла невеста, — пожал плечами Генрих III, — вот если бы у него скончалась жена, с которой он прожил лет пятнадцать и всё имущество которой перешло к нему, тогда его бледность была бы подозрительной.
Канцлер промолчал, но потом написал подробное письмо к королеве-матери, а в ожидании ответа от неё решил отправить надёжных людей в Бордо, чтобы проверили, действительно ли графиня де Ренель находится у своего жениха, и организовал слежку за Бюсси, дабы уличить его в кровосмесительной связи с сестрой. Он предвкушал день и час, когда у него в руках будут доказательства вины Клермонов и он сможет диктовать этому упрямому и независимому семейству свои условия. Такого подарка от него королева-мать не забудет, уж эту заслугу его она оценит по достоинству.
В Париже Бюсси пробыл недолго. Отныне он не представлял себе этого города без Регины. Невольно искал он её лицо в толчее улиц, просыпаясь по ночам, искал рядом с собой её плечи и волосы и напрасно пытался услышать в гуле голосов и музыки Лувра её неповторимый смех. Через несколько дней он, отговорившись губернаторскими обязанностями, выехал в Анжу. К берегам Луары, где ждала его любимая.