— Пропади оно всё пропадом! — высказывала она в очередной раз своё нелестное мнение об этом безумии кардиналу Лотарингскому. — Скажи на милость, на кого она променяла своё будущее? Ну, допустим, надоела ей вся эта затянувшаяся история с папой римским. Пусть перегорела в ней эта ненависть к Валуа. Пусть не нужны ей ни власть, ни Париж, ни светская жизнь. Видимо, ошиблась я в ней, переоценила её честолюбие и хватку. Девочка повзрослела и вместо государственных заговоров и мести ей захотелось любви. Красивой, пылкой, романтичной. Я могу ещё это понять. Но ради томных глаз и смазливого личика Бюсси оставить графа де Лоржа!
Тут у неё обычно заканчивался словарный запас и оставались только эмоциональные возгласы и красноречивые жесты, на что кардинал снисходительно отвечал:
— Нам всем нужно именно то, чего у нас нет, и в погоне за недостижимой мечтой мы упорно не замечаем истинной ценности того, что имеем.
— Это ты кого сейчас имел в виду? — спросила как-то раз Екатерина-Мария, — Нас или графиню де Ренель? Мы ведь тоже гоняемся за короной. Чего же мы, по-твоему, не замечаем?
— А ты загляни в себя поглубже и постарайся ответить честно. Хотя бы сама себе. Если бы Филипп де Лорж любил тебя, а не Регину, ты бы смогла отречься ради него от своей мечты? Изменить свою жизнь и уехать из Парижа, оставить двор?
В кабинете повисло звонкое, хрупкое молчание. А потом тихий, задумчивый голос Екатерины-Марии сломал её:
— Не знаю. Но если и есть такая любовь, которая творит чудеса, то Филипп на неё способен.
Кардинал ошеломлённо посмотрел на сестру, которую, как вдруг выяснилось, он никогда не знал.
Шарль, всё чаще за последние полгода уходивший в запои и всё реже из них выплывавший, начал подозревать, что с Региной что-то случилось, а письма пишет кто-то другой, совершенно ничего не знающий о настоящей графине. Несколько раз он порывался ехать в Сомюр или вызвать Бюсси, время от времени появлявшегося при дворе, на дуэль и только железная воля старшего брата удерживала его от подобной выходки. Сам кардинал и Екатерина-Мария давно уже потеряли надежду на то, что их план, грандиозный, безупречный, филигранно отточенный план свержения короля и перехода власти к династии Гизов, когда-нибудь воплотится в жизнь. Сражение было проиграно, не успев начаться, только потому, что генерал, командующий авангардом, забыл, в какой стороне находится поле боя.
Бюсси клялся Майенну, что с Региной всё в порядке, что она счастлива в Сомюре и совершенно не хочет возвращаться в Париж, но Шарль не верил ни единому его слову. Жизнь всё чаще напоминала герцогу припорошенное снегом болото. Тишь да гладь, ровное поле с безобидными кустиками, но один неосторожный шаг — и тебя затянет холодная густая вонючая жижа. Ты захлебнёшься и канешь без следа, и никто о тебе не вспомнит. Твои кости будут медленно истлевать среди тысяч останков таких же неосторожных и глупых путников, нечаянно ступивших на опасную болотную тропу. И всё чаще снились ему по ночам пустые мёртвые глаза Регины де Ренель, лежащей на дне под толщей мутной воды. Он просыпался в холодном поту, вскакивал с постели, пугая мирно сопевшую в постели хозяина левретку. Что-то сломалось внутри неугомонного Майенна. Кардинал Лотарингский тихо радовался, считая, что его беспутный младший брат, наконец, повзрослел, но Екатерина-Мария продолжала хмуриться: такие перемены в поведении Шарля ничего, кроме беспокойства, не внушали. Самым тревожным признаком, по мнению герцогини, было то, что после отъезда графини де Ренель у него не было любовниц. Даже случайных мимолётных связей. Словно Регина забрала с собой всё, что составляло жизнерадостную, любвеобильную натуру младшего Гиза.