М. Шишкин "Венерин волос".
Регина сидела в своём заново обустроенном кабинете. Из огромного окна открывался изумительный вид на разбитый внизу цветник, расстилавшийся вплоть до самого берега реки. Луара игриво поблёскивала в солнечных лучах и на её волнах качались первые жёлтые листья — спутники золотой осени. Свет предзакатного солнца, ласкового и ленивого, безмятежно бродил по высоким потолкам с их тонкой лепниной и причудливой росписью. Кабинет молодой графини был закончен в конце лета и для его росписи Луи специально приглашал из Италии молодого художника, чья картина случайно попала на глаза Регине ещё в Париже и она загорелась видеть нечто подобное в своём доме. Так что не было ничего удивительного в том, что в итоге юноша расписал кабинет и спальню прекрасной Регины, за что и был более чем щедро вознаграждён Бюсси, никогда не скупившимся в таких случаях. И сейчас графиня наслаждалась окружавшими её сценами из Ветхого Завета, запечатленными божественной кистью юного итальянца: нежная Ребекка у колодца, Соломон и роскошная царица Савская, молодой Давид, играющий на лютне перед чернокудрой Мелхолой. Регина всерьёз подумывала о том, чтобы написать художнику и снова пригласить его во Францию и дать ему парочку рекомендательных писем к Гизам, обеспечив ему тем самым карьеру при французском дворе. Она напишет письмо чуть позже, через две недели, но всё равно опоздает: черноглазый, хрупкий юноша с мечтательной улыбкой и необычным талантом, с лёгкой и изящной манерой письма, ранимый и впечатлительный, как и все творческие натуры, сгорел от нервной горячки почти сразу после возвращения в Италию. Образ красавицы-графини стал для него проклятием: он не смог написать по памяти её портрет, неземная красота этой женщины преследовала его всюду, но как только он брался за карандаш — её лицо исчезало, таяло золотистым туманом. Влюблённый в Регину итальянец пытался написать ангела с лицом своей возлюблённой. Но образ графини никак не сочетался с ангельской сущностью. Возможно, ближе всего он подошёл к воплощению своей мечты, когда расписывал потолок в кабинете графини: над центральным окном лукаво выглядывала из-за облака ослепительно-золотых волос почти раскаявшаяся Мария Магдалина. Самой загадочной женщине Нового Завета художник неосознанно придал черты Регины.
И вот сейчас эта женщина-загадка сидела за столом, перечитывая очередное письмо от герцогини Монпасье, но смысл написанного всё время ускользал от неё, потому что в голове кружилась бесконечно одна-единственная мысль: Луи в этот раз слишком задержался в Париже дольше обычного и её это тревожило. Она не знала, что там случилось: оказался ли он замешанным в новую интригу Франсуа Анжуйского, влюбился ли очертя голову в новую придворную красавицу или случилось самое страшное и Луи сейчас пытают в застенках королевской тюрьмы, — и потому от беспокойства не находила себе места.
Последние месяцы её жизни в Сомюре и нельзя было назвать лёгкими и безоблачными: чего только не свалилось на её голову, какие только проблемы не пришлось ей решать, и зачастую — одной, потому что Луи разрывался между Парижем и Анжу, и, как правило, его отъезд выпадал на самое неподходящее время. Нет, Регина ни разу не пожалела о том, что выбрала Луи. Она любила его всё так же безумно, слепо, отчаянно, она горела в своей любви. Луи был её жизнью, её судьбой. А Филипп… Филипп был её дыханием. Лёгким и тёплым, тихим и чистым. Но жить, не дыша, она могла. Жить без Луи у неё не получалось.
Они ссорились, ревновали, обвиняли друг друга во всех смертных грехах. Буйный нрав Клермонов то и дело перехлёстывал через край и тогда Регина швырялась посудой, шкатулками, стульями — всем, что могла поднять, а Луи в ярости рвал её наряды, припоминал тёмные делишки с Гизами, бешено ревновал к бывшим любовникам, потом хлопал дверью и уезжал. Чтобы вернувшись, просить прощения, без конца целовать любимое, мокрое от слёз лицо и дрожащие от обиды губы.
Причиной всех этих ссор поначалу было их опасное и шаткое положение. Каждый из них по отдельности мог беспечно ходить по лезвию ножа и играть своей жизнью. Но лишь при условии, что с другим, любимым человеком всё будет в порядке. Теперь же оба сходили с ума от беспокойства друг за друга и собственного бессилия в затянувшемся споре с богом и судьбой. А вскоре появилась ещё причина для размолвок и волнений.
Регина была беременна. Она поняла это ещё в первые дни приезда в Сомюр, но не посмела сказать Луи, потому что он никакого отношения к этому ребёнку не имел. Его отцом мог быть только Филипп де Лорж. Шарль Майенн и Этьен Виара не принимались Региной в расчёт. Она точно знала, ЧЬЁ дитя носила под сердцем.