В первые мгновения, когда она осознала своё новое положение, она задохнулась сначала от удивления, а потом от счастья. То, что будоражило и согревало её по дороге из Парижа, и наполняла сердце то смутным беспокойством, то трепетной радостью, оказалось новой жизнью, которой наполнил её Филипп. Но стоило Регине представить, каким счастьем лучились бы сейчас глаза де Лоржа, узнай он об этом, как радость её померкла: ни Филиппу не сможет она теперь сказать эту чудесную новость, ни порадовать Луи. Горькое разочарование — ведь она так хотела быть матерью его ребёнка — по здравому размышлению сменилось вздохом облегчения. Да, её ребёнок вне всяких сомнений был плодом греха. Но бастард графа де Лоржа ещё мог надеяться на какое-то положение в обществе. Бывали в истории Европы случаи, когда бастарды надевали корону. А вот дитя, рождённое от кровосмесительной связи графа де Бюсси и графини де Ренель, не имело бы никакого будущего.
У Регины ещё была возможность всё исправить. Вернуться в Париж, написать Филиппу и он, конечно же, вернулся бы сразу. Он простил бы ей всё, что угодно, любой обман, любое преступление. И в тот же день потащил бы её в церковь, чтобы их дитя родилось в законном браке. Филипп плакал бы от счастья и, благодарный, целовал край её туфельки только потому, что она подарила бы ему ребёнка. Он мечтал об этом ещё тогда, в Бордо. Ах, если бы Регина понесла тогда, после тех исполненных негой ночей на виноградниках… Но дитя, видимо, обещало стать таким же своевольным и непокорным, как мать, ибо выбрало самое неподходящее время, чтобы дать знать о себе.
И всё же отказаться от Луи было свыше её сил и потому она тянула, боясь признаться ему в своей беременности, ибо не знала, как он к этому отнесётся. Она боялась потерять его теперь, когда они были так счастливы вместе. Регина не раскаивалась ни в чём, ей плевать было на запреты церкви, угрозу инквизиции, и мысли о содеянном смертном грехе ей мало не досаждали — любовь Луи стоила гораздо большего. Она свято верила только в то, что Бог есть любовь, а значит, любовь всегда права. На истинно влюблённых нет и не может быть греха. Забываясь в любовной истоме на его груди, она не могла думать ни о ком и ни о чём.
Но стоило Бюсси выехать за ворота Сомюра, как сомнения и страхи овладевали ею с новой силой. И об этом Регина не могла написать даже Екатерине-Марии. Уж та бы, ничтоже сумняшеся, сразу поставила бы в известность Филиппа. Он бы всё бросил и сломя голову примчался в Анжу за ней. И тогда дуэль между ним и Бюсси никто бы не смог предотвратить. Чтобы хоть немного отвлечься от подобных мыслей, она с головой окуналась в обустройство замка и управление поместьем, вспоминая уроки мадам де Гот и то, как вёл дела на своих землях Филипп.
С удивлением для себя, она очень скоро обнаружила, что ей нравится целыми днями быть занятой перестройкой восточного крыла замка, разбирательством с жалобами вилланов, спорами с управляющим, ведением хозяйственных книг (Регина скорее согласилась бы умереть, чем доверила бухгалтерские книги постороннему человеку, который легко мог нажить себе целое состояние, обсчитывая своих хозяев). Хрупкую, рыжеволосую женщину, взявшую бразды правления Сомюром, в свои маленькие железные ручки, вскоре можно было увидеть повсюду. Но только в пределах замка и прилегающих к нему земель — загадочная невеста губернатора никому из представителей местного дворянства не наносила визитов, никого не принимала в Сомюре и вообще её чаще видели вилланы, бродячие музыканты, поэты и торговцы, нежели аристократия провинции. Занятая с утра до вечера, она порой так увлекалась своими новыми обязанностями, что Луи, возвращаясь из Парижа, пару раз даже не мог застать её дома и тогда уже ему приходилось ждать её на мосту.
О ребёнке Луи узнал только в конце апреля. Регина к тому времени окончательно поверила в то, что они будут счастливы здесь, на берегах Луары, да и тянуть дальше с признанием было бы бессмысленно, Луи скоро мог и сам обо всём догадаться. Он уже начал замечать, что её лицо и тело менялись, что совсем другими стали её глаза. Они словно распахнулись ещё больше для всего мира, посветлели почти до полной прозрачности, став небывало глубокими, как будто видели и знали много больше, чем он, Бюсси, мог представить. На все вопросы его Регина поначалу загадочно отмалчивалась, но в самый разгар буйной и пьяной весны, в жаркий полдень, напоенный ароматом цветов, устилавших террасы Сомюра от главных ворот до берега Луары, звеневший от стрекота крыльев тысяч бабочек и стрекоз, когда Бюсси мирно дремал в беседке, накрыв лицо очередным липовым отчетом управляющего, лёгкая бабочка опустилась ему на щеку. Улыбаясь сквозь дрему, он осторожно повёл рукой, смахивая летающий цветок. Но крыльями бабочки оказались тонкие пальцы Регины, убиравшие с его лица письмо. Луи, не открывая глаз, нежно сжал руку любимой, прижал к своим губам.