Счастье искрящейся радугой освещает этот зал ярче всех свечей мира. И слёзы восторга дрожат на ресницах моих, готовые вот-вот пролиться. О, как понимаю я сейчас Марию-Магдалину у ног Иисуса! Самые безумные мои мечты, самые сладчайшие сны и грёзы, всю глубь моей тоски и безысходность одиночества держат сейчас руки Твои. И самая жизнь моя сейчас — лишь сосуд из хрупкого стекла, готового разбиться вдребезги от одного сурового движения Твоих ресниц.
Не смотри на меня ТАК! Не смотри, ведь знаешь сам, что за такой взгляд дьяволу отдают душу безо всяких раздумий…
Нет! Смотри, ибо стоит Тебе отвести взгляд — и душа моя сама расстанется с плотью, чтобы вечно жить в Твоих глазах…
Но почему же сердце мое сжимает такая тоска от голоса Маргариты? Что она говорит мне так возбужденно? Что?!..
Нет! Нет. Нет…
Смертельный ужас и боль предсмертной агонии отразились в его глазах и только многолетняя выучка заставила Луи справиться с собой и загнать боль в самые потаённые глубины души, надеть спасительное радостное лицо и подойти к своей сестре.
Детское счастье светилось в её улыбке. И нечеловеческая мука выла загнанным зверем в её взгляде. Два отчаяния, две безнадежные тоски коснулись друг друга в нежном объятье родной крови.
— Бог мой! Так вот ты какая, моя сестра! Теперь мне понятно, почему первое, что я услышал, приехав в Париж, были слухи о твоей невероятной красоте!
— Милый брат, наконец-то мы встретились! Я столько лет мечтала об этой встрече, я так скучала по тебе!
…Любовь моя! Гибель моя и моё спасение, почему Ты приняла имя моей сестры?!
…Любовь моя! Моё проклятие и моё благословение, какой злой рок влил в мои вены Твою кровь?!
— Регина! Милая моя девочка, мне нет прощения: я совсем не заботился о тебе. Франсуаза так долго выговаривала мне мои прегрешения, что не знаю, простишь ли ты своего безответственного брата.
— Брат мой, мой единственный брат, разве могу я сейчас вспоминать детские обиды, если я так долго ждала этого дня и вот я вижу тебя, самого родного и близкого человека.
…Бред! Такого не бывает! Ты само совершенство, Ты создана для любви, для сладкого греха и дикой страсти. Какой огонь горит в Тебе и отсветы его обжигают мне душу! И какие банальные, глупые слова говорю я сейчас Тебе вместо того, чтобы открыть Тебе всё, чем живёт сейчас моё сердце и моё тело. Вот держу я сейчас руку Твою и не знаю, с чем сравнить её теплоту и нежность, но стена крепче каменной встала между нами и я не могу ни коснуться Твоих волос, ни прижаться к Твоим губам. Танталовы муки…
…Любимый мой, я не знаю, как мои губы произносят этот приговор, называя Тебя братом, и не карает их вечная немота. Я не знаю, как руки мои по-сестрински гладят Твою щеку и не застывают вечным льдом. И что за бред я, смеясь, болтаю сейчас, когда только одно кричит всё моё существо — Я люблю тебя! Федра, по сравнению со мной, счастливейшая из смертных…
— Я вижу, Её высочество оказали нашей семье большую честь, взяв на себя обязанность метрессы при юной неопытной особе. И я рад, что моя сестра оправдала ожидания и надежды королевы Наваррской и мои. Идём, я хочу познакомить тебя со своими немногочисленными, но истинными друзьями. Идём же, дитя моё.
— О, для меня эта честь более, чем представление его величеству и королеве-матери. Я пока мало знаю о высшем обществе, но почему-то мне кажется, что наиболее достойных людей сейчас представишь мне ты, Луи.
Мысли, словно зазубренные лезвия ножей, проносились одна за другой в её мозгу, полосуя до крови её сердце, её душу, её разум, и Регина долгое время спустя поражалась, как тогда у неё хватило сил не закричать от боли, удержать крик отчания и смириться с той катастрофой, которая в один миг зачеркнула и прошлое, и будущее. Все чувства её сейчас обострились до предела: она слышала, как потрескивает огонёк свечи в дальнем углу зала, чувствовала еле уловимый запах крови на кружевном платке угасающей от чахотки графини де Шарни, видела капельки пота на лице отчаянно блефующего офицера за карточным столиком, едва заметный, почти неуловимый взмах веера в руках Прекрасной Коризанды, Дианы д'Андуэн. Все силы, всю стойкость, веками взращиваемые в роду де Клермон, заставила она в эту минуту восстать из глубин сознания и не дать сорваться в пропасть безумия. Эта роль восторженной, обрадованной младшей сестры будет потом стоить ей десяти лет жизни, и только каменные стены дворца знали, что это был лишь один из тысячи спектаклей, замешанных на страданиях и пепле сожжённых сердец, которые разыгрывались здесь едва ли не через день. Вот только Регине, даже знай она это, легче бы не стало. Бескрайнее отчаяние и сила внезапно вспыхнувшей любви загнали муку в самые отдалённые тайники, не позволяя даже капли её выплеснуться слезами, и Регина об руку с братом прошла через весь зал (вот она, ее Via Dolorosa) и оказалась в окружении смущённо улыбающихся молодых людей.