На рассвете она заметила огни костров на краю леса. Ветер доносил до её обострившегося, почти звериного слуха смутно знакомую мелодию.
— Идём, — решительно потащила она за собой упиравшуюся Софи.
Та боялась, что это могут быть лихие люди или бродяги, и как могла, отчаянно жестикулируя, пыталась остановить свою госпожу.
— Идём, говорю. Это цыгане. Они могут нам помочь.
Слово "цыгане" привело бедняжку Софи в неописуемый ужас. Из её испуганных жестов и мимики Регина поняла, что цыгане могут украсть ребёнка, а их заколдовать или опоить. Но у Регины вдруг появилась необъяснимая уверенность в том, что это те самые цыгане Рамиреса, которые когда-то звали её с собой. Когда-то давно, в прошлой жизни. Четыре года назад.
— Как знаешь, — раздражённо отмахнулась она от Софи, — если ты такая трусиха, можешь вообще не вылезать из леса. А я пойду к цыганам. Больше мне помощи ждать неоткуда, а сама я до Парижа не доберусь. Если не убьют грабители по дороге, так люди короля поймают.
Софи не оставалось ничего другого, как следовать за ней.
Вместе с дымом костра и непонятными песнями кочевников навстречу Регине из предрассветного сумрака выплыла знакомая фигура.
— Я знала, что это ты идёшь, — услышала женщина знакомый скрипучий голос.
Зарычал в темноте Лоренцо, ахнула в ужасе Софи, но Регина уже узнала древнюю ведьму, когда-то гадавшую ей по ладони.
— Да, я пришла. Это ты тоже тогда увидела на моей руке? — горько усмехнулась Регина.
— И это тоже. Дай мне свою дочь, я посмотрю.
Регина властным окриком усмирила готового броситься на врага Лоренцо и протянула старухе хнычущего ребёнка. На руках у ведьмы Кати мгновенно затихла, засопела носом. Цыганка долго смотрела на маленькое сморщенное личико, хмурилась, качала головой, потом провела рукой над крохотным детским лобиком, зашептала что-то и Регина на какой-то миг явственно ощутила дыхание тёплого, ласкового аквитанского ветра. Старуха меж тем удовлетворённо вздохнула и вернула ребёнка матери:
— Тебе я счастья не обещала, да и сейчас нет у меня для тебя добрых вестей и предсказаний. Но эту девочку до последнего дня будет хранить любовь того, кто дал ей жизнь. Благодари своего бога, что у ребёнка был такой отец. Его любовь всё искупила. Это дитя будет счастливо. Счастливее вас обоих. Её судьба убережёт. Что же до тебя… ты ещё не до конца оплатила свои счета.
— Я знаю. Можешь ничего мне не говорить. Что меня ждёт, мне уже всё равно. Страшнее и горше мне уже не будет. Лишь бы дочь спасти.
Старуха кивнула:
— Идём со мной. Отогреетесь у костра, подкрепитесь. Тебе подлечиться надо после родов-то, а то совсем слабая ты, на одном отчаянии и держишься. Есть у меня травка для тебя, сил придаёт, мысли чёрные отгоняет. Да и с Рамиресом поговоришь. Не откажет он тебе в помощи, помнит до сих пор тебя, запала ты ему в душу. Правда, вряд ли сейчас он тебя узнает.
— Что, так мало осталось от моей красоты? — невесело засмеялась Регина и этот ледяной и горький смех был страшнее недавних слёз, ибо в слезах ещё оставалась тающая жизнь, в этом же смехе был мрак и пустота смерти.
— Ничего, — ответила цыганка, окинув её внимательным цепким взглядом, — ничего не осталось. Всё ушло в оплату грехов.
Нечего было ответить гордой графине де Ренель. Права была нищая бродячая ведьма — слишком многим одарила судьба прекрасную и надменную Регину. Слишком многим — но так ненадолго. И запросила за это двойную цену.
Силы оставили Регину, едва она вошла в нагретый и освещённый пламенем костра круг. Она только слабо улыбнулась поднявшемуся навстречу Рамиресу и потеряла сознание. Растерянная, перепуганная Софи, вся дрожа, прижала к себе ребёнка, другой рукой ухватилась за надёжного, как скала, Лоренцо и переводила свои огромные глаза-колодцы с галдящих цыганок, шумной толпой обступивших её госпожу, на Рамиреса, сурового и могущественного в своём ледяном спокойствии. Цыганский вожак бережно поднял Регину на руки и понёс в ближайший фургон. Старуха, что-то гортанно крикнув на своём языке соплеменницам, отправилась следом.
Цыганки загалдели, затормошили Софи, потянули её к огню, одна заворачивала девушку в тёплую шаль, другая совала ей в руки котелок с дымящейся похлёбкой, третья уже кормила грудью оголодавшую Кати. И только бедняга Лоренцо метался от фургона, куда унесли его хозяйку, к младенцу и обратно, не замечая брошенной ему кости.