— С Бюсси тоже что-то неладное.
— Вот уж кто меня меньше всего волнует, так это твой лучший друг. Ты меня извини, Филипп, но твой несравненный Бюсси слишком высокого о себе мнения и если кто-то, наконец, заставил его приспустить флаги и поднять щит, а не меч, то я только рад этому. И уж его-то настроение объяснить легче лёгкого: Луи выбрал орешек не по своим зубам. Какая-то Великая женщина дала ему от ворот поворот, вот он и бесится. Это не мы со своей несчастной любовью. Это его больное самолюбие. Помяни моё слово, как только крепость сдастся, все болезни графа пройдут как не бывало.
— Мне, конечно, не очень приятно выслушивать от тебя такие речи о своём друге, но, по большому счету, ты прав.
— Давай лучше выпьем ещё бутылку этого чудесного бургундского и развеселим наших пташек, а то они от этих разговоров совсем приуныли.
Товарищи по несчастью звонко сдвинули бокалы и обняли своих случайных подруг. Кабак они покинули на рассвете следующего дня и посмели показаться на глаза графини де Ренель только через два дня, когда следы бурной попойки, драки в квартале Тампль и бурной ночи с сестрицами д'Астрэ полностью исчезли.
Регина тем временем решала, что ей делать: пытаться ли забыть о своей страсти (но это было невозможно и она это знала), добиваться ли желаемого всеми способами несмотря ни на что или просто жить, плыть по течению и не сопротивляться судьбе. Но любовь её была столь велика, что со временем Регина перестала ощущать боль её невозможности, она привыкла к ней и боль эта стала уже частью её жизни, её души. И тогда она научилась заново дышать, смотреть, двигаться, смеяться, радоваться жизни. Она не смирилась — она просто остановилась в ожидании чего-то, что подскажет ей ответ, ускорит развязку.
Луи выбрал другой путь — он день за днём, минута за минутой неустанно повторял себе, что Регина — его родная сестра и никаких чувств, кроме родственных, он к ней не испытывает. И для того, чтобы окончательно убедить себя в этом, он пробовал любые средства: от бурных пиров с друзьями и азартной охоты до любовных авантюр. Больше всех пострадала в итоге ни в чем не виноватая Ортанс, которую он сначала сделал своей любовницей, из-за чего она чуть не попала в немилость к Маргарите, а потом оставил сразу же, как только она ему наскучила. Он не собирался прекращать свои встречи с Маргаритой, а в качестве отвлекающего манёвра то вновь возвращался в Ортанс, то находил себе новое увлечение, разбивая подчас юные девичьи сердца. Но что ему было до их слёз, когда его сердце рвалось на части от тоски!
Во время очередной пирушки в "Лилии и мече" кто-то упомянул имя новой любимицы Екатерины Медичи — некой Франсуазы де Шамбе, урождённой де Меридор. Красотка эта лет пять назад блистала в Летучем эскадроне и королева-мать возлагала на неё большие надежды, однако Франсуаза имела глупость влюбиться в Жана де Косме и выскочить за него замуж. А потом так же скоропостижно овдовела, потом вышла замуж за Шарля де Шамбе, а после его трагической гибели — за его брата-близнеца Карла. Видимо, по привычке. Сидеть безвылазно в провинции ей наскучило и она потащила влюблённого мужа в Париж. На её счастье, Летучий эскадрон как раз нёс невосполнимые потери — больше десятка красоток (а всего их было две сотни под началом Медичи) неосторожно допустили "вспухание живота" после любовных утех и были отправлены с глаз долой. Так что вернувшуюся опальную красавицу простили и она вновь заняла своё место в рядах "привилегированного борделя", как называли в глаза и за глаза весь Летучий эскадрон.
— Эта не та ли белокурая красавица, которая так умудрилась разжечь пламя страсти в своём собственном муже, что он умер в супружеской постели, не выдержав пылких ласк этой сирены? — хохотнул Бертран.
При словах "красавица" и "пламя страсти" у Луи всегда была одинаковая реакция:
— Я её знаю?
— Нет, — качнул головой Филипп, — когда она в первый раз появилась при дворе, ты как раз был в Польше. Хотя… не знаю, как ты её не заметил третьего дня. Она была в каком-то совершенно ослепительном наряде.
— И я её не заметил? Вы что-то путаете, друзья. Возможно, она не так красива, как вы говорите. Иначе я просто не мог её не запомнить!
— Да где тебе, — протянул изрядно пьяный Робер, — ты же мечешься между постелью Маргариты и юбками сестры. Тебе же как-то надо успевать ублажать одну и охранять другую.
Филипп со всей силы наступил другу на ногу и тот заткнулся. К счастью, Луи не обратил внимания на грубую шутку Робера.