Екатерина-Мария считала ниже своего достоинства отвечать Франсуазе сплетней на сплетню — эта провинциальная выскочка была слишком ничтожна в её глазах для полновесной интриги. Поэтому герцогиня безо всяких околичностей нанесла один небрежный удар:
— Мадам, насколько мне известно, вас в последнее время интересовали планы на будущее моей подруги графини Регины де Ренель. Так вот, будучи в силу некоторых обстоятельств более осведомлённой, нежели случайно оказавшиеся при дворе особы, хочу удовлетворить ваше любопытство. Графиня действительно выказывала желание отправиться в монастырь, причём по моей инициативе и в моём обществе. Только мы-то имели в виду мужской монастырь. И его светлость герцог Анжуйский — с особым наслаждением герцогиня произнесла его имя, напоминая Франсуазе её неудачу на любовном фронте, — милостиво предложил нам себя в качестве пажа и носильщика.
И, прошуршав юбками, она удалилась, оставив за собой уничтоженное вражеское войско. На глаза Франсуазы навернулись слёзы бессильной злобы и поражения. Но, увидев любовника, она воспряла духом и трогательно улыбнулась ему: появление Бюсси избавляло её от насмешек Летучего эскадрона. Луи подошёл к ней с совершенно непроницаемым лицом и протянул надушенный шёлковый платок:
— Утрите ваши слёзы, мадам, иначе ваши прекрасные глаза покраснеют.
С видом триумфатора Франсуаза взяла платок и переменилась в лице: на платке были вышиты её инициалы. Граф публично возвращал ей сердечный подарок. Франсуаза побледнела и выронила веер. И Луи безжалостно нанёс ей последний удар: поднял веер и вложил его нижний конец в холодную руку женщин. Фрейлины затаили дыхание — на их памяти Красавчик Бюсси никогда не позволял себе такой жестокости по отношению к своим любовницам. Обычно он расставался с ними по обоюдному согласию и сохранял весьма тёплые и дружеские отношения. Франсуазу де Шамбе он не просто покидал — он отвергал её любовь на глазах болтливого Летучего эскадрона, мало того, выражал ей своё презрение из-за одной-единственной невинной шутки в адрес Регины. Он сознательно уничтожал сейчас бедную Франсуазу.
Это было уроком для всех. Даже те, кто тихо ненавидел юную графиню, больше не осмеливались всуе произносить её имя. Мужчинам грозили шпаги Бюсси, Филиппа, Робера и Бертрана, а с некоторых пор ещё и Шарля Майенна. Женщины не хотели связываться с коварной и злопамятной герцогиней Монпасье. Да и сама Регина с каждым днём становилась всё более беспощадной и острой на язык и уже прекрасно разбиралась во всех перипетиях, правилах и неписанных законах придворной жизни. То, что при дворе ею восхищались мужчины и недолюбливали женщины, трогало её всё меньше.
Возвращаясь после полудня от подруги, Регина захотела немного пройтись пешком и отпустила слуг, оставив при себе одного Мишеля. Черноглазый юноша, любимец графа де Бюсси был по уши влюблён в госпожу и об этом знали все в доме. Луи милосердно разрешил Мишелю сопровождать повсюду графиню и неотлучно при ней находиться, забросив службу. Юноша никогда не досаждал Регине ни своими признаниями в любви, ни стихами, ни серенадами под окнами. Он молчаливо и преданно следовал за ней повсюду незаметной тенью, но стоило Регине оступиться или шагнуть со ступеньки, его рука всегда была рядом, оброненные шпильки и булавки всегда оказывались в его проворных пальцах и непослушные пряжки на туфельках он умел застёгивать лучше всех камеристок. Графиня привыкла к нему и его немая, почти мальчишеская влюблённость трогала её до глубины души. Часто она ласково теребила светлые локоны мальчика и целовала моментально покрывавшиеся краской щёки. Филипп и молодой Гиз шутя ревновали её к мальчишке, но порой просто мечтали оказаться на его месте: Мишеля, в отличие от них, Регина никогда от себя не прогоняла и ему разрешалось присутствовать на ежедневных прогулках и беседах с герцогиней Монпасье. Но сколько мальчика не пытали Филипп и сам Бюсси, никто так и не услышал от него ни слова из того, о чём болтали подруги.
Регина неторопливо ходила по улицам и переулкам. Ей никогда не надоедало гулять по Парижу. Она любила этот город и на рассвете, когда от Сены поднимался призрачный туман и первые лучи солнца сверкали, словно капли росы на траве, в цветных витражах церквей и дворцов. В рассеянном утреннем свете город казался чистым и праздничным. Редкие прохожие казались обрывками сна на струящихся туманом улицах. Днём прогретый солнцем город источал не самые благоуханные ароматы, но Регина привыкла и к этому. Запах фиалок в руках у молоденьких цветочниц, свежевыпеченного хлеба и кровяных колбас смешивался с вонью нечистот и помоев, выплескивающихся прямо из окон. Ветер приносил запахи пряностей, духов и лекарств с моста Менял. Улицы и площади пестрели яркими красками дворянских шелков и бархата, грязными бесцветными лохмотьями нищих и белыми кружевными косынками молоденьких горожанок. Когда спускались сумерки, город становился таинственным и даже пугающим. В тёмных его переулках то и дело кого-то грабили, резали, или и то и другое одновременно. Кто-то дрался на дуэли, кто-то лез по верёвочной лестнице на балкон к возлюбленной. Город влюблялся, изменял и дрался, пил, пел и танцевал в эти часы.