Но больше всего графиня любила гулять по улицам Сите. Ей нравилось слушать незамысловатые песенки и весёлый щебет белошвеек, нравилось смотреть на переливающиеся мускулами, мокрые от пота торсы кузнецов и сильные ловкие пальцы оружейников. Она часами могла наблюдать за работой кружевниц и чеканщиков. Её узнавали издалека и склоняли головы, улыбаясь навстречу Красоте. Она была их музой, её несравненное лицо появлялось на чеканных кувшинах, гобеленах, подсвечниках. И если других придворных красавиц в народе величали титулованными блудницами, а Маргариту Валуа и вовсе королевой шлюх, то графиню де Ренель называли Весенним цветком, Французской лилией и Драгоценностью Парижа. Её любили, как любили Красавчика Бюсси, о котором на каждом перекрёстке распевали песенку:
— Кто красивей всех, спроси?
— Граф Луи де Бюсси.
— Кто смелее всех у нас?
— Лу де Клермон д'Амбуаз!
А теперь уже по городу бродила похожая песенка о самой Регине:
— Как первой красавицы Франции имя?
— Кто же не знает? Графиня Регина!
— Чьи глаза всех прекрасней, а кожа нежней?
— Конечно, прелестницы де Ренель!
В этот раз Регина задержалась возле сапожных мастерских на улице Башмачников: уж слишком колоритная ругань неслась из-за полуоткрытой двери. Спорили трое, причём два голоса были мужские и явно нетрезвые, а третий — низкий женский, с хрипотцой и очень рассерженный. Потом раздался грохот и звон, дверь распахнулась и на улицу вылетел Длинный Жан — старейший башмачник Парижа, никогда никем не виденный трезвым, на голове у него красовался горшок с остатками похлёбки. Следом за ним кубарем выкатился Жан Короткий, его любимый зять и преемник башмачного дела. Последней в дверях появилась высокая широкоплечая женщина с молотком в руках. Всё, что она собиралась сказать башмачникам, было написано на её побагровевшем от злости грубоватом лице.
— Клянусь, если вы оба ещё раз вздумаете переступить порог моей мастерской, я пущу в дело не горшок, а этот молоток и вправлю вам ваши гнилые мозги на место! — убедительно пообещала она обоим Жанам.
Длинный Жан поспешил убраться молча, а Жан Короткий не удержался и бросил через плечо:
— Всё равно мастера из тебя никогда не получится! И хороший клиент никогда не понесёт свой заказ взбалмошной бабе, которой просто мужика не хватает!
Вместо ответа его догнал молоток. Метко догнал — чуть пониже спины. Под дружный хохот улицы, подвывая и ругаясь на чем свет стоит, Жан Короткий убрался восвояси. Башмачница повернулась в сторону хохочущих мастеровых и рявкнула:
— Ну, а вы чего ржёте? Работы, что ли, другой нету? — и встретилась с заинтересованным взглядом графини.
Женщина почему-то вспыхнула до корней волос и склонилась в запоздалом и немного неуклюжем поклоне. Регина из чувства женской солидарности прониклась симпатией к странной башмачнице.
— Как тебя зовут?
— Мадлена, — женщина опустила глаза, ужасно стесняясь своего растрёпанного вида и грубых рук рядом с этой изысканной статуэткой.
Она, конечно, видела и раньше красавицу-графиню и много раз слышала о ней, но ей даже и в голову не приходило, что эта дивная, хрупкая девушка в сверкающих драгоценностями нарядах когда-нибудь с ней заговорит.
— Красивое имя. А ты правда можешь сделать обувь?
— Какую угодно, госпожа. Туфельки, сапоги, башмаки — всё, что захотите.
— А могу я посмотреть на твою работу?
Мадлена резко вскинула голову и в глазах её зажёгся торжествующий огонёк:
— Конечно, госпожа. У меня как раз есть кое-что для вас.
Она нырнула в мастерскую, оттуда снова послышался грохот и через минуту Мадлена появилась, осторожно неся на ладони пару туфелек. Это были самые прелестные туфельки, которые Регине, избалованной нарядами и украшениями, доводилось видеть: очень маленькие, как раз ей по ноге, невесомые, сшитые из кроваво-красного бархата и украшенные речным жемчугом столь искусно, что у графини захватило дух. Эти алые башмачки были мечтой.