Графиня вскинула глаза и даже не удивилась, увидев мудрую улыбку Филиппа. Она уже начинала привыкать к тому, что де Лорж всегда оказывался рядом в самые горькие и безнадёжные для неё минуты. Тепло его рук и безмолвная любовь, таившаяся где-то в уголках губ, на дне озёрно-синих глаз, и о которой она знала всегда, сейчас, в эту минуту вдруг опрокинули её куда-то в туманящиеся облака, так что у неё сладко закружилась голова и Регина ещё сильнее ухватилась за плечи Филиппа. Она знала, что в тот злополучный вечер единственными, кто ушёл из таверны без подружек, были Гийом, которого ждала герцогиня, и де Лорж, простоявший больше часа под её закрытым окном. "Ведь он любит меня ничуть не меньше, чем я Луи! — осенило, наконец, девушку. — Я никогда не буду счастлива без Луи и он никогда не будет моим. Филипп единственный ни в чём не повинен и страдает наравне со мной. Но ему-то всё это за что? Может, я смогу сделать счастливым хоть одного человека. Может, сама Судьба отвела меня от Генриха Наваррского и Шарля Майенна, потому что предназначен мне Филипп". И такое смятение отразилось в её взгляде, что всегда сдержанный граф забыл обо всём на свете. Он поднял Регину на руки и, усадив её в портшез, сам последовал за ней. Срывающимся от волнения голосом графиня велела слугам доставить её домой, на улицу Гренель. Едва портшез закачался в такт мерным шагам носильщиков, как Филиппа и Регину бросило друг к другу. Он сжимал в объятьях эти хрупкие плечи, о которых грезил столько дней и ночей. Выбившиеся на свободу волосы шёлковым, душистым полотном заструились в его руках, легли ему на грудь, и вот уже губы Регины так близко, почти касаются его лица, и нет сил удержаться, чтобы не выпить из них вечную отраву любви.
Они целовались, как сумасшедшие, и что-то бессвязно шептал Филипп, и что-то отвечала ему Регина, и его руки в исступлении мяли её нежные плечи и груди, а рот впивался в её губы, словно в спелое яблоко. Совершенно потерявший голову де Лорж уже расшнуровывал её корсет, а она дрожащими руками пыталась расстегнуть его колет, и в ответ на его вопросительное "Регина?" еле слышно ответила "Да", когда носилки, покачнувшись, остановились, и весёлые голоса назвали имя Регины де Ренель.
— Тысяча чертей! — яростно выругалась Регина и это богохульство, произнесенное её устами, мгновенно вернуло Филиппа на землю.
— Что случилось? — задыхаясь, спросил он.
Ответом ему был звонкий смех герцога д'Эпернона, любимца короля Генриха III, и голос Орильи, случайно встретивших носилки графини и не желающих упускать случая поухаживать за прекрасной сестрой своего злейшего врага. Не догадываясь о том, что происходит за шёлковыми занавесками носилок, они звали Регину, а бесцеремонный д'Эпернон даже попытался отодвинуть занавеску, сгорая от желания увидеть чудные глаза девушки. Весьма ощутимый удар узкой женской ладони заставил его отдернуть руку, ткань колыхнулась и из полумрака портшеза гневно сверкнули два осколка хрусталя.
— Сударь, вы позволяете себе непростительные вольности по отношению ко мне, — никогда ещё голос Регины не казался друзьям таким раздраженным.
— Но, госпожа графиня, я не думал… — хотел оправдаться герцог, но был довольно резко прерван графиней.
— А вам вообще не свойственно думать, как я заметила.
Юноша густо покраснел и собрался с духом, чтобы принести свои извинения и хоть как-то оправдаться в её глазах. К счастью застигнутой врасплох парочки, озарённое страстью лицо Регины затмевало в глазах мужчин белый свет, и потому они не обратили внимания на второй силуэт, просвечивавший через шёлк занавесок. Филипп и графиня лихорадочно пытались придумать хоть какой-то выход из своего нелепого положения. Присутствие графа в носилках Регины могли заметить в любую секунду, и уж тогда сразу бы бросился в глаза и яркий румянец её лица, и припухшие от страстных поцелуев губы, и расстёгнутый колет де Лоржа.
Орильи в это время бросился на защиту своего спутника, рассыпаясь в извинениях и комплиментах, но графиня по-прежнему сердито хмурила брови, тщетно надеясь, что её холодность отпугнёт незваных обожателей. Но пока что честь графини и дружба Филиппа с её братом висели на волоске, притом весьма тонком: ядовитый язык Орильи и редкая бестактность д'Эпернона были известны всему Парижу. Филипп уже схватился за шпагу, полный решимости заставить молчать обоих дворян, убив их на дуэли. Но Орильи по праву считался одним из лучших фехтовальщиков Европы и исход поединка грозил обернуться смертью самого де Лоржа, так что Регина решительно сжала его руку и сделала знак молчать, пока это было возможно. Положение было безвыходным и нужно было срочно что-то предпринимать, но обычно ясный ум Филиппа ещё туманился от счастья, свалившегося ему в руки в буквальном смысле слова, и неутолённого желания, а сама виновница всей этой истории была напугана непривычным для неё чувством, гораздо более сильным, чем то, которое она испытывала рядом с Шарлем де Майенном и Генрихом Наваррским. Пальцы их переплетённых и запутавшихся друг в друге рук дрожали, мысли сумбурно метались, и вот-вот грозила грянуть развязка, как сердце Регины, мчавшееся бешеным галопом, с разбегу остановилось, замерло, словно разучившись биться, а потом зашлось в судорожном биенье: из переулка Паради выехала шумная кавалькада всадников, освещённая, словно солнцем, присутствием графа де Бюсси.