— Ну, задиристый норов нашего общего знакомого известен всем. Я просто назвал его последнюю песню пошлой и бездарной. Этого оказалось достаточно, чтобы он устроил скандал. В полдень мы дерёмся возле развалин Сен-Виктора.
— Да? Какое совпадение, мы тоже дерёмся возле развалин, только в три часа пополудни.
— Ну, Орильи хочет как можно скорее со мной рассчитаться, а д'Эпернон хочет пожить лишних три часа. Что ж, удачи тебе. Встретимся у графини вечером.
Герцог кивнул в ответ и они разошлись.
Вечером в доме Бюсси они наперебой рассказывали друг другу подробности своих дуэлей. Орильи, как и следовало ожидать, дрался, как черт, и несколько раз задел Филиппа, по словам последнего, совсем чуть-чуть: оцарапана рука и неглубокий порез над ключицей. Зато лютниста унесли без сознания слуги и теперь над ним колдовал Амбруаз Паре. Д'Эпернон пострадал меньше, поскольку привык ловко уворачиваться от ударов и никогда не лез на рожон. Получив не столь опасную, сколь обидную рану в филейную часть, он упал едва ли не замертво и громко стонал, пока его везли в портшезе домой. Майенн не получил ни одной царапины и сейчас смешно передразнивал стенания и гримасы королевского любимчика. Оба героя дня удостоились долгожданной награды и были расцелованы графиней в обе щёки и названы "храбрыми львами" и "верными рыцарями". Екатерина-Мария снисходительно улыбаясь качала головой, глядя на расцветших мужчин.
На пятнадцатый день Луи разрешили, наконец, самостоятельно подняться, и, накинув халат, он первым делом потянулся за шпагой и пистолетами. Графиня вздохнула, но промолчала, и вышла из комнаты. Вечером де Бюсси домой не вернулся.
Насмерть перепуганная Регина в сопровождении Филиппа поехала в Лувр, но и там не нашла брата. Её "успокоила" герцогиня де Монпасье, видевшая, как Луи садился в носилки прехорошенькой молодой вдовушки баронессы де Тентиньяк. Граф де Бюсси, едва оправившись от ран, пустился во все тяжкие. Домой он являлся в лучшем случае к обеду, если являлся вообще, мимо комнат Регины проходил на цыпочках, чтобы не попасться ей на глаза, встречая её в Лувре, отводил глаза и под любым предлогом исчезал, лишь бы не видеть немого укора в её взгляде, её бледного, измученного бессонницей и тревогами, лица. Филипп перестал с ним разговаривать, Екатерина-Мария отпускала ядовитые шпильки в его адрес, стоило ему наткнуться на неё в Лувре, младший Гиз так и напрашивался на дуэль.
Рождественские праздники, налетевшие на Париж как всегда красочным, шумным, искрящимся вихрем и заполонившие даже погружённый в тревожную, безмолвную тишину дом Бюсси. После того, как Филипп, Екатерина-Мария и мадам Беназет несколько раз открытым текстом высказали Луи, что это Рождество — первое после долгих лет, которое Регина встречает в кругу семьи и друзей, он спохватился, что не имеет права портить ей праздник.
А Регина, как оказалось, действительно ждала этот праздник. С детским восторгом, замиранием сердца и ожиданием чуда. И теперь веселилась от души вместе со всем Парижем. Праздничные мессы, уличные гуляния, фейерверки, шутихи, балы во дворце и сумасшедшие пляски и маскарады на городских площадях, тысячи зажжённых свечей и ломящиеся от яств столы. Вся эта шумная круговерть закружила Луи. Это было самым лучшим Рождеством и в его жизни тоже, потому что Регина, переодевшись горничной и заставив его тоже надеть одежду победнее, тащила его в ремесленный квартал и там Луи вместе с простолюдинами пил кислое вино, горланил разухабистые песни, отплясывал, не чуя под собою ног, с молоденькими прачками и служанками. Это было настолько непривычно, что Луи не мог даже сказать, нравилось ли ему всё это. Регина — та всюду была, как рыба в воде, она пила жизнь жадными глотками, захлёбываясь, обливаясь, шумно отфыркиваясь. Луи, вечный гурман, привык брать самое лучшее, с высокомерной ленцой, немножко рисуясь, немножко манерничая, словно пил хорошее вино из золотого кубка. Но в эти праздничные зимние недели, поначалу подыгрывая сестре, а потом, захваченный ревущим вокруг неё круговоротом необузданного веселья, окунувшись с головой в Её жизнь, Луи надышался пьяным воздухом настоящей свободы. Крылатая от рождения, Регина словно разрезала одним лёгким взмахом спутанные условностями и правилами его собственные крылья и теперь учила летать.
И Бюсси под утро приносил её, уставшую от танцев и игрищ, домой на руках, и в драке отбивал её у разгулявшихся студентов, а однажды вечером, захмелевший от вина и веселья, рассказывал ей, засыпающей у него на коленях, перед камином, длинную сказку, страшную и волшебную.