Твои длинные, безупречно прекрасные руки легко скользят по перилам, а я не могу забыть, как бережно и нежно плыли они по моему окровавленному телу, когда я почти умирал от ран в Твоих объятьях. Но разве мог я умереть, пока рядом была Ты? Разве мог я предпочесть всех ангелов небесных Твоей красоте?
Иногда мне начинает казаться, что я забыл Твой голос, что почти не помню Твоего лица. Но всё равно — помню тепло Твоих рук, Твоё дыхание на своей коже и что-то ещё, что ускользает утром, едва лишь закончится ночное колдовство Твоей души.
Первой не выдержала, как всегда, Екатерина-Мария. Утром накануне начала пасхальных торжеств она ворвалась в спальню Регины, молчком выдернула её из постели, сунула ей в руки что-то изумрудно-зелёное и, бросив коротко "Одевайся, я жду внизу", так же стремительно вышла. Регина пожала плечами, однако оцепенение, овладевшее ею после отъезда Луи, уступило место неистребимому женскому любопытству, и через полчаса она уже спускалась по лестнице, облачённая в роскошное бархатное платье для охоты, специально заказанное для неё герцогиней у их общего портного. У крыльца её ждали подруга и де Лорж с двумя пажами и слугой, все верхом на тонконогих гнедых конях. Любимец Регины молчаливый Никола держал под уздцы маленькую светло-серую арабскую кобылку Луи — подарок самой Маргариты Наваррской. Графиня вопросительно посмотрела на друзей, но герцогиня, не говоря ни слова, чуть тронула поводья своей Ласточки и вся кавалькада вслед за ней устремилась вдоль улицы, не дожидаясь, пока Регина присоединится к ним. Графине не оставалось ничего другого, как вскочить в седло и догонять их, не задавая лишних вопросов.
ГЛАВА VI. Охота на оленей и не только
Трубят рога "Скорей! Скорей!"
И копошится свита.
Душа у ловчих без затей
Из жил воловьих свита.
В. Высоцкий
Всадники молча пролетели по улицам города, мимо Гробницы Невинно убиенных и башни Сен-Жак-де-ла-Бушри, через мост в Мельниках и через полчаса уже мчались по лесной дороге. Бешеная скачка в полном молчании подействовала на Регину лучше всяких лекарств — глаза её загорелись озорным огнем, в пламени которого плясали бесенята, на щеках вспыхнул румянец, губ коснулась прежняя, дерзкая улыбка де Бюсси. Филипп не мог оторвать от неё глаз, а Екатерина-Мария продолжала лететь с довольным видом во главе кавалькады.
Наконец, через два часа, когда Регина от усталости готова была уже самым неприличным образом вывалиться из седла и взмолиться об отдыхе, когда все суицидные, как выразились бы сейчас, настроения напрочь вылетели из её головы, а все мысли вращались вокруг чашки горячего молока и мягкой постели, впереди показались мрачные каменные стены монастыря. Филипп первым заметил, как побледнела юная графиня при виде этого пейзажа, и успел удержать её от падения. Регина мёртвой хваткой вцепилась ему в руку и испуганная стая вопросов, детских страхов и разбившихся надежд выпорхнула из её глаз навстречу его успокаивающему рукопожатию. Герцогиня верно рассчитала, что растревоженные воспоминания детства и растворённая в крови тоска встряхнут подругу и заставят уцепиться за жизнь.
— Посмотри, Регина, — пальцы герцогини впились в плечо подруги, сжав его до боли, — посмотри на своё прошлое. Ты хочешь, чтобы оно вернулось и стало твоим будущим? Тебе было лучше, когда ты жила в монастыре? В детстве обитель урсулинок была для тебя столь невыносимой пыткой, что даже теперь ты избегаешь ходить к мессе и шарахаешься от священников, как одержимая, тебя гугеноты принимают за сестру по вере. Но ты просто отказалась от одного бога, создав себе другого. Но пока ты не поймёшь, что твой брат — помимо того, что является родным тебе человеком, ещё и свободный человек, придворный, военный, мужчина, в конце концов, пока ты не примешь все его недостатки и слабости, его обязанности и интересы, ты будешь сидеть в сотворенной тобою же тюрьме. Так не лучше ли, не честнее ли тебе вернуться в монастырь, если эта жизнь так пугает и ранит тебя? Ты струсила, графиня де Ренель! Ты сдалась, не начав битвы. Твой брат и я — мы так гордились тобой, весь Лувр замирал в восторге, восхищаясь твоей независимостью и страстью, кипевшей в твоих глазах. А теперь взгляни на себя — никчемная, беспомощная монашенка. Что же ты стоишь? Иди в монастырь, там тебя ждут с распростёртыми объятьями. Иди, только помни: никто не придёт забрать тебя оттуда — ни твой брат, ни я, ни Филипп. Мы приняли тебя за сестру графа де Бюсси, а ты — всего лишь провинциальная дурочка, боящаяся собственных страстей и не желающая открыть глаза и посмотреть в лицо жизни. Едем, Филипп, нас все равно никто не слышит!