-..или придти на исповедь с целью соблазнения священника, — продолжила графиня, — вы ведь это хотели сказать? Я вижу, святой отец, что вы тоже впадаете в ересь. Не для того ли, чтобы обвинить потом меня?
— Ваше Сиятельство по какой-то неведомой мне причине не питает доверия к духовным лицам.
— Есть такое. Ничего не могу с этим поделать.
— Но вы исповедуете католическую веру?
— Да. Можете быть спокойны.
— Мне стало известно, что у вас нет духовника.
— По приезде в Париж я действительно осталась без духовного наставника, — печальный вздох, — но не могла же я лишить обитель урсулинок их священника. А в Париже меня закружила новая, совершенно незнакомая мне жизнь, новые друзья, новые впечатления и…
— …и для исповеди и мессы не осталось времени.
— Возможно, просто я не нашла ещё человека, через которого я хотела бы обратиться к Богу и которому могла бы открыть свою душу. Или вы не согласны с тем, что в подобных вопросах нужно прислушаться в первую очередь к своему сердцу? Что, как не моя избирательность и серьёзность в выборе своего духовного наставника, подтверждает искренность и чистоту моей веры? Ибо я верую не потому, что так делают все, а потому, что это нужно моей душе?
— Ваше Сиятельство сейчас говорит об очень серьёзных вещах. О том, о чём большинство людей старается даже не думать. Что может помешать мне признать вас еретичкой и довести своё мнение до высшего духовенства?
— Моё доверие к вам. И то, что вы не считаете меня законченной еретичкой, заслуживающей костёр.
— То есть мне Ваше Сиятельство доверяет?
— Мы ведь сейчас говорим о моей вере и я открываю перед вами свою душу. Разве не налагает это на вас определённых обязанностей?
— Ваше Сиятельство имеет в виду обязанности духовника?
— А разве не для этого вы пришли? Видите ли, святой отец, до вас герцогиня де Монпасье никогда не присылала ко мне священников с утра пораньше. Да и в полдень тоже. Вообще не присылала. Видимо, вы сумели произвести на неё впечатление и она решила доверить вашему попечению мою бессмертную душу.
— Я не знаю, как относиться к вашим словам, Ваше Сиятельство. Ваш голос полон кокетства, ваша улыбка лукава, но ваши глаза чище ангельских крыльев. И я не могу понять, смеётесь ли вы сейчас надо мной и моей верой, или прячете за легкомысленным кокетством страх и боль.
Слова, произнесённые мягким и вкрадчивым голосом, тем не менее заставили Регину резко вздёрнуть подбородок:
— Поосторожнее в своих суждениях, святой отец. В доме графа де Бюсси не стоит произносить слово "страх". И, кроме того, не нужно приписывать мне того, что я смеюсь над чьей-либо верой. Иначе я могу подумать, что вы всё же решили поставить на мне клеймо еретички!
— Прошу простить меня, если чем-то обидел Ваше Сиятельство, — Этьен смиренно опустил глаза, — у меня и в мыслях такого не было. Просто я хочу, чтобы вы были столь же откровенны со мной, сколь и я с вами. Если, конечно, вы желаете, чтобы я был вашим духовным отцом.
— Ну, для моего отца вы слишком молоды, — усмехнулась Регина, — а вот для духовника в самый раз. Что касается откровенности… думаю, вы можете на неё рассчитывать.
Самое смешное заключалось в том, что Регина и в самом деле была в равной степени откровенна с Этьеном, как и он с ней. То есть ровно наполовину. И даже меньше. Этьен преследовал свои цели, пытаясь добиться расположения задушевной подруги главной интриганки двора, Регина же просто решила прикрыться от недовольства церкви духовником, которым в дальнейшем собиралась вертеть по своему усмотрению. Священник проверял на графине свои таланты иезуита, она же оттачивала на нём мастерство обольстительницы.
"Этот орешек будет покрепче любвеобильного Анрио и недалёкого Франсуа Анжуйского. Что ж, тем забавнее будет игра", — думала Регина, глядя сквозь полуопущенные ресницы на Этьена.
"А она гораздо умнее и интереснее большинства титулованных шлюх. И действительно невероятно красива. И что самое удивительное — ранима и чиста. Как ни странно", — думал в свою очередь Этьен, незаметно для себя погружаясь в призрачно-серую глубину сияющих женских глаз.
Говорят, ничто так не сближает людей, как совместные трапезы на домашней кухне. Ворвавшиеся в дом Майенн и де Лорж, которые опять умудрились столкнуться у самых дверей, притом, что на улицу Гренель они въехали с разных сторон, застали увлекательное зрелище: разрумянившаяся Регина, хохоча, что-то рассказывала молоденькому ясноглазому священнику, а тот грыз яблоко, давясь от смеха.