Но в его словах она уловила то единственное, что было здравой мыслью. И достаточно оригинальной. На графиню нашёл творческий стих. Испустив какой-то немыслимо-дикий победный визг, она расцеловала опешившего Филиппа и бросилась в комнату Луи. Перед её глазами стояло восхищённое лицо Генриха Наваррского, когда он впервые увидел её в наряде пажа. Горничные перепуганной стайкой метнулись следом, оставив Филиппа среди вороха шелков и кружев.
Когда графиня вернулась, де Лорж едва устоял на ногах: она была в мужском костюме. Безошибочно выбрав лучший из охотничьих туалетов своего брата, она сейчас стояла в позе Артемиды Эфесской и гордо улыбалась. Филипп не мог не согласиться, что мужская одежда изумительно ей шла. Бархатный колет глубокого тёмно-фиолетового цвета, искусно украшенный серебряным шнуром и пуговицами с аметистом, соблазнительно обрисовывал тело, и так непривычно было видеть его свободные изгибы, не скованные вечным корсажем. Чёрные, тоже бархатные штаны плотно облегали её длинные ноги, и когда Регина шагнула к де Лоржу, слегка качнув бедрами, у того перехватило дыхание. Филипп успел трижды проклясть того умника, который изобрел корсажи и кринолины: освободившееся от ненужных оборок, пластин и крючков тело женщины было невероятно гибким и желанным, а тёмный бархат и особый покрой одежды не скрывал, а ещё сильнее это подчёркивал.
— Сапоги, правда, мне велики, — пожаловалась Регина, — придётся опять разувать Мишеля.
— Опять? — переспросил Филипп, которому графиня в мужском платье кого-то сильно напоминала.
Она стрельнула глазами в сторону, потупилась и закусила губу. Все признаки всплывавшей наружу шалости были налицо. И тут де Лоржа осенило.
— "Белый конь"? — не то спросил, не то констатировал он и укоризненно покачал головой.
Регина помолчала, посопела, потом совсем по-детски буркнула:
— Догадался, да? Ну и ладно. Я была в "Белом коне". Это меня Бертран схватил за шиворот. Это я сиганула у тебя под ногами из трактира, — сознаваться, так уж до конца.
— Луи знает?
Она вскинула на него совсем уж перепуганные глаза:
— Только попробуй ему сказать!
— И что ты там делала с Генрихом Наваррским?
— Там ещё, если ты не заметил, Катрин была, — по наивному мнению Регины, присутствие подруги должно было опровергать все подозрения в любовной интрижке с Генрихом.
Филипп был прямо противоположного мнения на этот счет:
— В этом я и не сомневаюсь. Куда ж вы друг без друга. Потому и спрашиваю, что ты делала в компании Генриха Наваррского?
— Господи, ну что такого я могла сделать в трактире?! — возмутилась она, — мы просто весело проводили время. И всё!
— Действительно, веселее некуда. Напились, как подмастерья, спровоцировали драку и позорно сбежали, выставив благородных дворян дураками.
Всем своим видом Регина выражала сейчас, что этих дворян вовсе не составляло труда выставить дураками, гораздо сложнее представить их умными. Но деликатно промолчала. Высказывать такое Филиппу у неё как-то язык не поворачивался. К тому же она прекрасно понимала причины этого допроса.
— Я не изменяла тебе с Генрихом Наваррским. Я невинна. И если уж для тебя это так важно, то могу заверить тебя, что я осталась девственницей, даже поужинав в трактире с Генрихом Наваррским. И, кстати, ты легко можешь при желании в этом убедиться.
И неизвестно, чего больше было в её голосе: оскорблённой невинности, вызова или предложения послать ко всем чертям королевские забавы и остаться здесь, в Париже. В объятиях любимой женщины.
Де Лорж густо покраснел и опустил глаза:
— Прости. Я вовсе не это хотел сказать. Просто я не понимаю, почему ты мне этого сразу не сказала. Ведь всё могло обернуться по-другому. Луи мог даже ударить тебя, если бы не узнал. Ты представляешь, что бы с ним и со мной потом было? Кто бы кого вызывал на дуэль? А Генрих и тот мальчишка-гугенот? И куда сунулась со своей хромотой сама герцогиня Монпасье? Вы вели себя, как ветреные и безответственные мальчишки-пажи. Никогда больше так не поступай ни со мной, ни со своим братом.
Впервые в жизни Регина умирала от стыда. Если бы на неё сейчас гневно обрушился взбешённый Луи или Шарль Майенн устроил сцену ревности, она бы, конечно, возмущалась и скандалила и, в конце концов, обвинила бы во всём их самих. Поступать так с Филиппом она не могла. Слишком сильная любовь и слишком тихая грусть жили в его голосе. Он не злился на неё и почти не ревновал — он за неё тревожился, он печалился из-за неё. В его глубоких синих глазах не отражалось ничего, кроме её лица. И в такие минуты Регина ненавидела себя за то, что не может ответить ему таким же сильным чувством, что всю свою любовь до последней капельки выплёскивала под ноги брата. Выплёскивала в никуда, в бездонную гулкую пропасть, куда сама не падала только потому, что Филипп держал её каждым своим вздохом. Яркий, шумный, непредсказуемый и могучий Майенн тоже ей нравился, и порой искры и брызги его страстей будили в ней тягу окунуться с головой в бурное море Гиза. Но эта волна накатывала и отступала, а нежность к Филиппу и тайное желание его полюбить церковной свечой теплились в её сердце.