У него был здравый смысл, и он помогал там, где возможно. (Спасибо.) А где невозможно – сочувствовал. Знал, хороший человек, как надо жить. Да так и жил. Сохранил имя и лицо и, пользуясь положением и расположением, мог с успехом заступиться за безупречного.
Правителей всегда тянуло набиться в товарищи к тем, кого не назначили, а они сами достигли. Даже позаискивать перед ними, сохраняя, впрочем, то, что они называют лицом, не считали зазорным. Он с присущей вежливостью терпел знаки внимания, с возрастом, словно научившись объяснять слабости, оставлял за скобками их сильные стороны: вероломство, безвкусицу, подлость, лживость, нетерпимость к иному образу восприятия мира.
Дмитрий Сергеевич Лихачев жил как вольный. Вольер был велик, забор отодвинут, спрятан в лесу или замаскирован под живую изгородь. Да он к ней и не ходил. Не думал о ней и занимался честным земледелием. Дел хватало.
И глупо было бы его провоцировать на подвиги. Он пахал да сеял. К борьбе не питал пристрастия. Помнил многое. А то, что позволял себе вспоминать, пересказывал честно. Оценивал точно. В границах вольера. Как мы сами. И поэтому было важно слушать, что он говорил и что слова его совпадают с нашими. И что к ним и совсем другие прислушиваются, хотя и не слышат.
Он жил сдержанно, вполне осознавал свою роль, не разрушая образа и редко проявляя живое и «неправильное» чувство. Во всяком случае, мало кто за пределами семьи это видел. Он производил впечатление правильного человека, возможно, полагая, что своим образом влияет на поведение окружающих. Хотя, наверное, скучал по живым неправильностям.
…Был какой-то вечер в его честь, организованный не им, понятно, в роскошной московской гостинице «Аврора». Круглые столы, накрытые без экономии, посторонние и знакомые с вежливыми и чрезмерными словами у кафедры (как в Белом доме). И пожилой дальнозоркий человек с палочкой, вежливо кивающий банальностям и уставший от этой работы.
– А не подняться ли нам, Дмитрий Сергеевич, в номер, прихватив, не афишируя, бутылочку вина!
– Красного, – оживился Лихачев. – Ведь это не воровство, мы могли его выпить и здесь…
Я взял бордоского (а вы думали?), дочь взяла Дмитрия Сергеевича, и отправились в номер.
Мы выпили немного вина и принялись строить планы жизни, то есть бесед и съемок. Говорили, как хорошо ранней осенью в Комарове, сколько времени у нас там будет.
Лихачев сидел в кресле, как был на приеме, – в пиджаке, белой сорочке и галстуке. Только надел тапочки и положил ноги на пуфик, чтобы отдыхали. Носки были старинные, добротные, нитяные, а то, что резинки растянулись, – ничего. Они были схвачены английскими булавками и держались крепко.
…В Комарове мы не встретились…
В тот вечер мы, вероятно, выпили последнее его вино и я сделал последние снимки Дмитрия Сергеевича.
Катя Голубева – знаменитая неизвестная актриса
Во Франции ее знали как таинственную современную русскую кинозвезду, а мы о ней почти ничего не слышали.
У Кати почти всегда было драматическое или в лучшем случае печальное выражение лица, склонность к меланхолии, способность писать хорошие романтические, очень личные стихи (и сценарии, кстати), не то чтоб акцент, а странный привкус в языке (хотя Голубева выросла в Питере), внезапный смех, почти контральтовый, и такой же внезапный обрыв его и при этом феноменальной красоты профиль (куда там Нефертити) с нисколько не мешающем шрамиком на носу, и широко поставленные умные глаза с неубывающим ожиданием тревоги.
Кажется, она родилась для кинематографа, но опоздала лет на сто. Она была бы невероятно востребована в немом кино.
Чрезмерно спокойна, словно обречена на не свое решение собственной жизни, и одновременно уверенно отстраняющая все, что не укладывается в ее представление о добре.
Сложена была Катя, словно тот, кто ее строил, был яхтсменом. Руки, ноги, корпус – все спроектировано с огромным вкусом и пониманием совершенства обводов.
Я бы не назвал ее красавицей, поскольку не знаю, что это такое. (Хотя вопрос занимал меня, и претенденток на это звание – не много (!) – могу перечислить. Впрочем, большинство их из прошлой жизни.) Однако в некоторых ракурсах Голубева была невероятно красива. Лицо, словно на персидской миниатюре, сказал о Кате мой друг, польстив персидской миниатюре. Мужчины забегали вперед, чтоб посмотреть на довольно высокую молодую женщину, шагающую широко и, казалось, уверенно. Она была приветлива и отзывчива, но печать отрешенности не покидала прекрасное лицо. Кто узнавал, тот видел.
У меня, знавшего ее с девятнадцати лет, было ощущение, что она в своих любвях (если они действительно случались, а не были нафантазированы, как стихи), в рождении детей (трех), в фильмах и замужествах за режиссерами этих фильмов – всегда готовилась к разрыву с миром, который не вполне соответствовал тому его образу, который она в себе построила.