Павел Михайлович Гуров, напротив, поет, вроде бы сидя в седле. Он запевает серьезно, не позволяя себе улыбнуться и строго поглядывая на остальных певцов. Елизавета Дмитриевна Лапченкова, Михаил Емельянович Кривоносов, жена Гурова Раиса Ильинична и Дуня ждут своего часа.
С серьезным к себе отношением «играет» Гуров те донские песни, что будоражили степь, когда казаки, верхом или в обозе сидючи (а то и за столом, как мы сейчас, с доброй чаркой-разговором), пели-играли на помин души или на возвращение с дальней дороги. И были те песни не короче.
– Откуда, я интересуюсь, вы будете? – спросил он, увидев меня в этом доме и строго взглянув на магнитофон. – Радио, телевидение, журнал?
– «Литературная газета».
– Видел, видел, – смягчился Гуров, – толстая такая, до десяти страниц.
– Двенадцать, – поправил его хозяин дома Михаил Емельянович.
– Будем знакомы, – сказал Гуров и протянул мне левую руку.
В Вёшках же в это время погода испортилась – небо обложило, пошел дождь.
– Посмотри, Дуня, – пробасила Елизавета Дмитриевна, которая в дуэте с подругой всегда пела мужскую партию, – чего это Рекс на дворе бурчел?
– Это он на ветер бурчел, – сказала хозяйка, выглянув в окно.
Значит, на дворе был дождь с ветром. Сельские хозяйственные работы из-за этой погоды затянулись, по однопутному понтонному мосту, прогибающемуся под тяжестью разного самодвижущегося груза, шла крестьянская техника, мощная и грязная, с полей. Огромный трактор осторожно пробирался по дощатому настилу на правый берег. Молодой черноусый красавец весело распевал незнакомую мне грустную песню. На черной от чернозема площадке между кабиной и колесами лежала оранжевая, как радость, тыква.
– Зачем тыкву на трактор положил? – спросил я его, шагая рядом по мосту.
– А для красоты, – сказал тракторист, улыбаясь.
– Давай я тебя сниму.
Он с готовностью остановился, затормозив длинный хвост. Я стал доставать фотокамеру, но тут из фанерного скворечника на берегу выскочил человек в ватнике и резиновых сапогах (по-видимому, дирекция моста) и, отчаянно матерясь, бросился к нам.
– А ну не держи колонну!
Трактор двинулся, колыхнул мост.
– Как тебя зовут? – только и успел спросить я.
– Захаров Александр! – И в приветствии он поднял руки.
…А у Гурова в этом возрасте была уже только одна рука. Другую он потерял на Ленинградском фронте.
«Из ряда вон героических поступков, не считая выполнения боевых заданий, как сапер и полковой разведчик я не совершил. В обороне мы были. Героизм же больше в наступлении отмечается. Однако в августе сорок второго, когда меня ранило – два тяжелых ранения и четыре легких, – до того еще не дошло».
Он выписался из госпиталя и поехал к Аральскому морю – «на теплые воды».
У Гуровой Раисы Ильиничны голос нежный. Казачьи песни поет она правильно и с пониманием, хотя на Дон попала «в женщинах». Гуров песням научил и ее, и детей. Она вышла замуж за однорукого солдата, охранявшего их девичье общежитие, и переехала с ним в Вёшки. Первое время им было трудновато, но жадный до жизни Гуров, перед войной работавший на обувной фабрике, научился одной рукой (сначала, правда, Рая помогала) тачать сапоги, потом плотничать, слесарить, штукатурить… Одной рукой он поставил дом, посадил и вырастил из косточек (только крыжовник – покупной куст) сад. Одной рукой он водит выданный ему по инвалидности «Запорожец» и ремонтирует машины соседям; и поет сейчас за столом, а вечерами – в хоре Дома культуры, дирижируя себе левой одной рукой.
Хоры есть во многих станицах и хуторах, и Вёшенский из них – не последний. До войны, было время, в нем певало 120 человек, потом кто погиб, кто бросил петь, а кто осел в церковном хоре.