Сообщили в округ – он был в Новочеркасске, – что волшебница есть такая и пули в нее не летят. А те приказали гнать ее в одиночный столб – камера, где ни лежать, ни сидеть. И погнали ее…
– И погнали, – заканчивала рассказ Лиза, – а за двадцать пять верст до Новочеркасска отбили ее от конвоя красиво. Харчей дали на дорогу и отпустили домой. Уж под Рождество пришла мать домой. В самую ночь.
Мы сидим, слушаем. Песня про охотника взмывает и летит над станицей, над Доном… Я думаю, что этот самый охотник вполне мог быть одного возраста с красавицей матерью Лизаветы и с тем белым, из Рыбного хутора, спасавшим свою красную возлюбленную, и что, может, кто-нибудь еще жив из их компании.
А песня летит и летит. И вот уже Кружилинский хутор на другой стороне Дона. Каменная школа, магазин, а у магазина старик в казачьей фуражке, овчинном полушубке, с большой и опрятной бородой, а сам маленький и крепкий.
– Знаете ли вы песню про охотника, дедушка?
– Как не знать. Я и сейчас пою, хоть с 1894 года рождения. Только не тут же петь.
Я стал усаживать казака в машину, когда к магазину на телеге с высоким железным ящиком, полным теплого, самого вкусного, говорят, на Дону кружилинского хлеба, подъехала пожилая женщина.
– Куда это вы наше престарелое достояние везете?
– Песни играть, – махнул рукой дед.
Дома у Василия Ивановича Топилина, участника всех войн, начиная с Первой мировой, было чисто и уютно. Подушки до потолка, фотографии прямых и с усами людей, на столе початая бутылочка яблочного вина, две рюмочки рядом и две перевернутые чашки.
– Со старухой живем, Ульяной Степановной, вдвоем.
И тут же появилась маленькая аккуратная бабушка.
– Давайте я вас сфотографирую на память.
Стул поставили.
– Я только зеленую вя́занку надену, – сказала Ульяна Степановна.
Отчего не надеть, если есть. Она сбегала за кофтой. Я предложил ей сесть на стул. Но Василий Иванович, стрельнув глазом, сел сам, а жена быстро стала у правого плеча.
– С другого боку, – шумнул на жену казак.
И Ульяна оказалась у другого плеча…
– С какого боку шашка, – пояснил он мне, – с того и женка.
Знакомое лицо у деда, думал я, возвращаясь в Вёшенскую. На мосту вспомнил: да они похожи – дед, тракторист Саша и охотник, и девчонка из песни похожа и на Лизу, и на Дуню – живые они… И уже приближаясь к дому Кривоносовых, где ждали меня вешенские певцы, и услышав сложенные в хор голоса, стал думать, как бы я поступил на месте охотника. Вероятно, упрашивал бы не прогонять, объяснял.
Вот мы и сыграли с тобой, читатель, казачью песню, без повторов, правда, и без нот. Тут уж ничего не сделаешь.
– Наши песни на ноты не идут, – заметит Дуня.
– Правда, – подтвердит Лиза. – По нотам – что черт по болотам.
Расходились мы поздно, но в некоторых домах еще пели.
«Сообщаются люди?» – сказал бы казак Топилин.
Он знает.
Ковалев. Человек имеет право
Показываю ему старую фотографию.
– Сейчас я тебе скажу, кто на этом снимке, – Сергей Адамович Ковалев пригладил ежик, заметив мой фотоаппарат, одернул мягкую фланелевую ковбойку и продолжил: – И скажу, когда он был сделан. Ты-то не помнишь.
Я-то не помню.
К тому времени мы были давно знакомы. Операцию на глазу мне делала великий офтальмолог Елена Олимпиевна Саксонова – однокашница Ковалева по третьему меду, из которого он ушел на биофак, увлекшись биологией.
– Я тебе не рассказывала это? – говорила она. – Представляешь, Сережка со своей близорукостью увлекся боксом, хотя был не такой уж крепкий. Он всегда боец. Честный боец.
Тогда я его не знал. Не мог знать и когда, работая в институте биофизики, он написал письмо в защиту Синявского и Даниэля, и когда после оккупации советскими войсками Чехословакии он примкнул к правозащитному движению, и когда вместе с Т.Великановой и Т.Ходорович, входившими в инициативную группу, выпускал и распространял самиздатовскую «Хронику текущих событий». Не был я и на пресс-конференции в квартире Андрея Дмитриевича Сахарова в 74-м, когда по инициативе «Хроники» 30 октября было объявлено Днем политзаключенного.