Брат Хтодось встретил нас посреди обширного и густо застроенного двора. Он стоял, опираясь на палку, отчасти заменявшую ему потерянную под Будапештом ногу.
Дивизионная разведка, в которой воевал брат Хтодось, нарвалась на минное поле. Взорвался брат Хтодось, лежит на хлипком венгерском, в палец толщиной, снежке и видит, что нет на нем сапог. Жалко, потому что человек он хозяйственный. Взяли его, а он, оказывается, босый только на одну ногу, другой нет. Везут на телеге брата Хтодося без ноги, а он криком кричит. Подходит к нему здоровый, тоже из крестьян, дядька и говорит: «Ты что? Без ноги и кричишь. И жить, и работать можно. Вон у человека оба глаза выжгло, пусть он кричит».
– Я подумал: а верно. Ему хуже, пусть он… И замовк.
Отправили его на поправку в Тбилиси, там он протез получил, ходить научился, трамвай там ходит на гору круто…
Привезла его медсестра домой в Бровахи – сдала маме и жене.
– О це такая библиография у мэнэ була.
Из радостей жизни брат Хтодось помнит случайную ночную встречу в окопе дивизионных и полковых разведчиков.
– То ты, брат Михайло?
– Я.
– Ага. А куда это ты идешь?
А шел полковой разведчик Михайло Лысенко за орденом Славы, только он этого не знал. В ту ночь они с товарищем в тылу у немцев захватили бронетранспортер и семь человек с офицером. День Победы он встретил в ереванском госпитале, куда попал из венгерского города Мишкольца.
– Да ладно, чего там вспоминать, – говорит брат Михайло. – Идемте, я вам криницу покажу. Тридцать пять метров глубиной, до меня в этом месте никто колодцев и не копал.
Он берет внуков на руки («сыны на тракторах у Ревнюка»), и мы идем. На углу участка не отгороженный от улицы (хоть сам пей, хоть коней «напувай») аккуратный колодец с целой водой…
Мне оставалось увидеть десятого брата – Андрея. Но искать его надо было в Корсуне, он не задержался в Бровахах, потому что обещал кому-то сложить печку. Путь лежал мимо правления колхоза «Россия», где не одну сотню лет (если сложить) проработали братья и сестры Лысенко.
– В прошлом году мы открыли десятилетку, сейчас строим сад на девяносто мест, в Бровахах новая школа, – рассказывает мне председатель Иван Васильевич Ковтанец. У него спокойное, умное лицо, и награда, которую он носит, очень симпатичная – «Отличник народного образования». Колхоз у него крепкий, стабильный. О братьях Лысенко он говорит: «Повезло им, конечно, это правда. Но все, что надо, они делали – и до войны, и во время войны, и после. И дурного за ними не помнит никто».
– К Андрею едете? Это человек нежный, – сказал Иван Васильевич.
И я поехал.
– Может, вы знаете, кому печь новую кладут?
– Печь? Дядька Андрей? А вот в этом доме.
Так, спросив у случайного прохожего, я нашел десятого брата, Андрея. Он стоял посреди пустой хаты и работал. Из-под Ясс, где пехотинцем он закончил войну, вернулся Андрей тяжело раненный. Мама встретила его с великой радостью, «невзирая на то, что он без ноги». Ой, какая же была у них мама! Худенькая, веселая, спевучая и приветливая. Она и работала до 77 лет, до последнего дня, как мотылек.
Брат Андрей откладывает кирпич и тыльной стороной ладони вытирает слезы.
– Вы спрашиваете самый печальный день в жизни? Когда мамо наша вмерли.
Он выходит из хаты, а я остаюсь у печи, которую он строит и секрет которой чрезвычайно прост: надо, чтобы дым в трубу выходил холодный, отдав все тепло дому, людям…
– Ой и теплые же у него печи, – говорит хозяйка, – да и сам он на свою маму Евдокию Даниловну больше всех похож…
Я писал о десяти вернувшихся домой сыновьях Евдохи Лысенко, помня и думая об оставшихся на войне других детях и о матерях, которые проводили и не встретили единственного или одного. «Я знаю, – говорил Твардовский, – никакой моей вины в том, что другие не пришли с войны, в том, что они – кто старше, кто моложе – остались там, и не о том же речь, что я их мог, но не сумел сберечь, – речь не о том, но все же, все же, все же…»
Тем не менее примем этот факт войны. И воздадим должное матери, вырастившей десятерых солдат и пять дочерей. И хорошо бы ей поставить в Бровахах памятник, тем более что росту она была маленького и бронзы на нее уйдет немного.