Гаспаров взял меня за руку и повел в древнюю Элладу. С ним было не страшно заблудиться – он знал там всё. И всех, кажется. С ним здоровались герои, певцы и оракулы. Как с равным. А надо бы более уважительно. Михаил Леонович достоин и преклонения…
Мы бродили по истории легко и безошибочно, порой отклоняясь от маршрута по воле рассказчика «Занимательной Греции». Рядом с ним я ощущал себя благодарным учеником, восхищенным авторитетом Учителя, его тонкостью и легкой иронией не только по отношению ко мне, персонажам книги, но и к самому себе…
Как первомарафонец, я пробежал предложенную мне Михаилом Леоновичем дистанцию, чтобы, прокричав о его литературной победе, не умереть, а сразу отправиться в более сложное, но не менее увлекательное путешествие, повествующее «О стихе. О стихах. О поэтах».
«Вдруг что-нибудь прочтется», – написал он на книге тихим, слегка заикающимся голосом, от которого нельзя отвлечься ни на секунду. И ни одного слова не надо пропускать.
Как жаль, что я не могу (нет места) процитировать его тексты. А может, и не надо – лучше прочесть целиком хотя бы одну книжку этого умнейшего и светлого человека.
«Худших везде большинство», – говорилось Биантом Приенским. Неизвестный поэт пересказал эту одну из семи мудростей, начертав ее на стенах дельфийского храма…
Михаил Леонович Гаспаров принадлежал к безусловно лучшему меньшинству…
Неёлова и Раневская
Сергей Юрский ставил спектакль «Правда хорошо, а счастье лучше» в Театре им. Моссовета. Сам замечательно играл и пел: «Запрягу я тройку борзых, темно-карих лошадей…» – не в кабацком стиле, а так, как когда-то пели. Помогал ему Дима Покровский, создавший лучший ансамбль народной песни. Фелицату у Юрского репетировала Раневская, и я попросил Сережу походатайствовать, чтобы Фаина Георгиевна, которой было за восемьдесят, пустила меня поснимать карточки.
Я многих не успел снять, и написать о многих не успел. Ефремов, Леонов, Смоктуновский… Здесь хотелось успеть. Юрский договорился и велел мне звонить. Несколько раз Раневская отказывалась. Но однажды сказала: «Вы знаете Неёлову? Берите ее и приходите».
– Все было совсем не так, ты ничего не помнишь, – сказала Неёлова, – Фаина Георгиевна увидела по телевизору отрывок спектакля «Спешите делать добро», позвонила администратору в театр и попросила мой телефон. «Мы посторонним телефон не даем», – сказал он. Услышав это, я чуть не упала в обморок. Год мы работали в одном Театре имени Моссовета, я ее обожала, но не решалась подойти. Что сказать? Я вас люблю? Глупо. Нахожу телефон и звоню ей извиняться. Слышу запинающийся голос и замечательные слова в свой адрес. Я была счастлива и пригласила ее на спектакль. «Я не могу оставить своего Мальчика». – «Можно тогда я приду к вам домой и сыграю спектакль?» – «Можно». – «Ничего, если мы придем с моим другом журналистом, он мог бы нас сфотографировать?» – «Ни в коем случае! Я этих тварей терпеть не могу». Тут Неёлова почему-то вспомнила про Внуковскую собаку (см. 2-й том). «Он написал про овчарку, которая ждала два года хозяина в аэропорту». – «Приезжайте с ним ко мне в Большой Палашевский».
(Эта история преследовала меня долгие годы. Что бы я ни писал, я оставался тем самым журналистом, который напечатал заметку про собаку, но иногда верная Пальма помогала наладить контакт с героями.)
Страшно опаздывая, мы с цветами отправились в гости, совершенно забыв, что нам не известны ни номер дома, ни квартира.
– Вы не знаете, где живет Раневская? – спрашивали прохожих.
Нам казалось, что ее дом должен кто-то знать. И правда, нам его показали. Консьержка сказала квартиру. Постучали. Не получив ответа, взялись за ручку двери, и она открылась. От опоздания, зажима и волнения Марина встала на колени:
– Фаина Георгиевна! Простите, что мы опоздали! – и в этот момент она осознала пошлость ситуации. На коленях, театрально, уф!
Раневская сидела в кресле спиной к большому окну в полном макияже, в прическе, принаряженная в темный жакет. На ногах у нее были «валеночки» из цигейки мехом внутрь. Тут же крутился Мальчик, пушистый барбос с голубыми подслеповатыми глазами и облезлым от старости кожаным хвостом.
– Ну что вы, деточка, – сказала Раневская просто, – вы совершенный Мольер. Садитесь!
Марина встряхнула кудрями и села не на продавленный диван, а у ног, чтобы в кадре оказался и пес.
– Вы снимайте нас вот так, по колени.
Было видно, что она приготовилась к сеансу: вызвала из театра гримершу, сделала прическу. Строго оделась. Но не зря она не терпела «этих тварей». Именно валеночки, которые были надеты для удобства, а не для съемки, привлекли меня обаятельным несоответствием ее образу. К тому же хоть Мальчик из кадра и вышел, но Марина осталась на полу тоже в сапожках, но уже мехом наружу.