Эта карточка была не главной, как и чудесный снимок с Юрским, который, придя поддержать меня для «семейного» фото, навис над дамами в строгой позе.
Главным для меня был портрет той самой, узнаваемой, несмотря на возраст, Раневской. И он был сделан на фоне стены, которую украшали фотографии с подписями и посвящениями ее друзей и почитателей ее таланта: Улановой, Качалова, Пастернака, Ахматовой, Шостаковича… (Позже она спросила карточку у ставшей близкой ей Неёловой и, по просьбе Марины, у которой тоже хорошо с юмором, определила ее недалеко от фотопантеона среди любимых собак.)
Она доверилась мне (возможно, благодаря дружбе с Юрским и Неёловой) и показалась такой, какой я хотел ее увидеть – знакомой. Мне хотелось узнать ее, а значит, и себя вчерашнего в том, который кажется другим (иным) сегодня.
Я был у нее еще пару раз, принося снимки, которые ей, похоже, понравились. Она даже побаловала одним из своих рассказов, часть из которых (не всякий раз удачных) ей как остроумице вовсю приписывали. Естественно, она сообщила, что никому, кроме меня, его не рассказывала. То же об этой истории она сообщила и Юрскому. Полагаю, тоже не единственному.
У Раневской была домработница Нина, которую она отправила в Елисеевский гастроном купить продуктов, поскольку ждала гостей. В дверях Нина читает бумажку с заданием: «Купить масло, булку, ветчину, сыр, осетрину, там, торт к чаю… Правильно?» – «Правильно». – «Да, – говорит Нина, выходя в дверь, – и чтоб не забыть, Фаина Георгиевна: в четверг конец света».
Кроме дружеского расположения я был одарен и конфликтом. В театре на репетиции Раневская была в костюме, но без грима. Спросив разрешение у Юрского, но не поставив в известность Фаину Георгиевну, издалека телевиком я снял несколько вороватых кадров.
– Кто это там щелкает? – заикаясь закричала она, остановив репетицию.
Пришлось выйти на свет.
– Господи, Юра! Я же без грима! От вас не ожидала. Какие чудесные отношения у нас сложились. Я даже имела на вас серьезные виды.
Мир был восстановлен, да никакой войны и не было, кроме игры. Она обожала игру.
– Марина, деточка, – говорила она Неёловой, с которой часто виделась и которую любила, – снимите шапочку!
– Это мои волосы.
– Боже мой! Такое количество волос и такое маленькое личико. Как воробьиный пупик. И, деточка, открывайте лоб, таким лбом надо гордиться.
Они каждый раз играли в какую-то игру, которую почти всегда предваряло «неузнавание». Полностью пройдя по телефону обряд «опознания», Неёлова по приглашению приехала в Южинский, предварительно сказав, что скоро будет. Фаина Георгиевна в халате сидела в кресле. На коленях у нее стоял таз с горой лекарств, которые она принимала. Марина открыла дверь.
– Господи, кто это?
– Марина.
– Какая Марина?
– Неёлова.
– Неёлова? Деточка моя! О, боже мой! Приехала. Деточка моя приехала, моя внучечка приехала! Я так рада. Я буквально оху. аю.
Она употребляла эти слова не часто, к месту, без пошлости и совершенно точно рассчитывая эффект.
А драматургию общения любила и создавала ее мастерски.
На подоконнике в большой комнате стояли ряды круп. Вот – возрастное, подумала Неёлова, собирать пшено, гречку… Там же лежала ученическая тетрадь. Это была книга расходов на кормление птиц. Кру́пы предполагалось рассыпать воробьям.
Придя однажды, Неёлова села не на видавший виды диван, а в кресло спиной к окну и затеяла высокоинтеллектуальную беседу. Все было мирно и по-домашнему. И вдруг Раневская говорит:
– Сволочь! Вон отсюда!
Марина, понимая, что в комнате никого, кроме нее, нет, решила, что померещилось. И продолжила беседу.
– Сволочь! Немедленно вон отсюда! – повторила Раневская.
Продолжая разговор, Неёлова стала медленно вставать.
– Вон, я сказала! Вон!
Дождавшись, когда Марина, попятившись, направилась к двери, Фаина Георгиевна, заикаясь, выкрикнула:
– Сволочь! Сволочь, эти голуби. Объедают моих маленьких воробушков!
Они играли всякий раз. То с южным говором просила Неёлову погадать «чи выйдет она взамуж хоть один раз», то, выпив по наперстку, пела «Шумел камыш» как городской романс (она и Камбурову научила его петь по-своему – грамотно).
Раневская и Неёлова не были подругами – слишком велика была разница в возрасте, в способе жизни и в восприятии мира, но слово «внученька» многое объясняет.
В последний день их общения, позвонив Нине Станиславовне Сухотской (самой близкой подруге Фаины Георгиевны со времен немой «Пышки», которая не отходила от нее в больнице), Марина спросила, когда можно навестить Раневскую.