Палата была на троих. Над Фаиной Георгиевной висела перекладина, чтобы легче было приподниматься. Вторая соседка спала. Третья сидела на кровати в наряде, который и в театре показался бы неправдоподобным: на ней был чепчик грудного ребенка и черный мужской пиджак огромного размера. А рядом – Раневская в здравом уме и полной памяти.
Полдня они провели в общении, только изредка Марина выходила в коридор поплакать.
– Не плачьте, деточка, все будет хорошо. Что вы репетируете?
– «Кто боится Вирджинии Вульф?»
– Как хорошо, что где-то репетируют хорошие пьесы, – Раневская пожала крепко руку. – Вы играете сегодня?
– Да.
Она приподнялась и помахала другой:
– Храни вас Господь, деточка!
Позже, в тот же день, по дороге в операционную она рассказывала анекдоты, развлекая врачей. Потом вздохнула… и ушла.
А Неёлова вечером играла спектакль, с которого началось их знакомство: «Спешите делать добро!»
Ах, Белла!
Я дружил с ней и любил ее. Она была прекрасна, она была необыкновенно одарена душевной щедростью, благородством, красотой и гением Таланта.
Ее не с кем сравнить не только в современной жизни (здесь она была просто одна), ее не сравнить и с предшественниками. Она несравниваема, а значит, несравненная.
Хрупкая, нежная и тревожная, Белла Ахатовна обладала чрезвычайно стройным, не гнущимся ни на каком ветру стеблем, на котором цвел, не опадал, лишь меняя затейливые и прекрасные лепестки, чистый цветок ее (и только ее) поэзии. Да она и не учитывала веяния, не ожидая ни хулы, ни выгоды.
Она не витала в облаках, ходила по земле, любила своего мужа и ухажера, художника Бориса Мессерера, ослушивалась и его (поскольку стебель был строг), радовала и его, и друзей своей внимательной и верной любовью, своей поэзией, своими неспешными кружевными речами. И если читатель или слушатель был достоин понимания ее, он нырял в прозрачные до дна глубины, поднимался ввысь и парил с ней, оснащенный (для летания) ее чистым, вразумительным, требующим любви и точного слуха стихом.
Она стояла в очередях, беспрестанно пропуская спешащих состязателей на пути к прилавку:
– Пожалуйста, будьте прежде меня!
И при этом…
Она слышала божественный диктат.
Однажды, снимая передачу «Конюшня Роста», я приехал в мастерскую Мессерера к Белле Ахатовне на коне по имени Синтаксис. На Пушкинской площади меня остановил постовой. – Почему на коне?
– А на каком транспорте приличествует ехать к Ахмадулиной?
Он кивнул и перекрыл движение.
– Ты правда приехал на коне! – Она засмеялась радостно и красиво. – Но ведь он голоден. – И стала собирать гостинец Синтаксису.
– Диктат, Белла, или диктант?
– Ну, что ты, конечно, диктат. Диктант слышат гении. Пушкин, наверное.
Она очень его любила. И по-женски, но без ревности. Она переписывалась с ним стихами. Он ей отвечал. Еще до того, как получал послание.
И мы бывали на этих словесных пирах.
– Пожалуйте! Будьте рядом! Разделите с нами время.
И с Булатом они переписывались. Она была с ним особенно нежна. И потерю его переживала с душевной мукой внезапного одиночества.
«Булат, возьми меня с собой!» – эти стихи адресовались живому, и читала она их живому, как знак притяжения. Но долгая дорога из Петербурга в Ленинград оборвалась, и Белла в черной шляпе с вуалью вышла на сцену Вахтанговского театра, где тысячи людей прощались с Окуджавой и его (нашим) временем, и прочла эти пронзительные стихи о любимых с непостижимой трагической достоверностью.
Теперь они там втроем встретились.
Сила и красота ее стиха и певучее, окрашенное драматизмом и юмором звучание ее голоса завораживали.
Чабуа Амирэджиби – любимый грузинский друг, красавец и замечательный писатель, просидевший 17 лет в сталинских лагерях и трижды из них бежавший, – пригласил Беллу с Борей в тбилисскую «дырку». В маленьком духане с пластиковыми столами, уставленными кахетинским вином, сидели, говорили и пили грузинские мужики. Белла с небольшой компанией стала читать свои русские переводы Галактиона Табидзе. Постепенно шум смолк, и, когда во внемлющей тишине Ахмадулина закончила, духан встал и стоя запел «Мравиджаниер» – старинный гимн в честь Женщины и Поэта. С Грузией у нее была особая любовь, ее «Сны…» невозможно было достать, но в каждом тбилисском доме книга была.
Ей и нескольким еще литераторам в знак признательности предложили участок в райском месте на берегу моря. Она отказалась: