— Егорушка, то мой — здоровый, сильный, да глупенький, — с любовью глядя на мужа, продолжала рассказывать женщина, — ну, прям как ребёнок! Силой Бог не обидел, а вот умишком… За работу схватился так, что и вчетвером не под силу. А десятник, видя такое дело, взял — да троих рабочих и, рассчитал! Ну, те — подговорив дружков, подкараулили Егорушку в подворотне…
Короче, за малым, Му-му не убили… Пока от побоев лечился, семья ещё ниже просела — в ночлежках ночевать приходилось. В ночлежки перестали пускать после того, как Му-му хозяину зубы пересчитал — за приставания к своей жене.
Во второй раз удалось устроиться на стройку… С полгода работал, пока до Му-му не дошло, что десятник его внаглую наё…ывает. По-любовному «раскидать» не получилось и десятник получил от всей души в репу:
— Нет, уж! Ну, совсем безбожно обманывал! Самому Егору на еду не хватало, вон как исхудал…
После этого случая, Егору был выписан «белый билет». То есть, по негласному договору в этом городе никто его на работу не брал… Хотели в Сызрань перебраться, да Наташенька заболела…
— От чего она умерла?
— От чахотки… Кровью с полгода похаркала и всё…
Оно и, неудивительно! В таком сыром подвале, даже с хорошим питанием — от чего-нибудь, да стопудово, помрёшь… Представляю, что здесь зимой твориться!
Я посмотрел на остальных дочерей Му-му… Да! Тубик на лицо. Уже покашливают. Эту зиму они не переживут…
Тем временем явилась Тихоновна, с ней двое мужиков, принесшие с собой деревянный гроб из необструганных сосновых досок. Деловито и привычно, они положили тельце девочки в него и спросили:
— Если оплакали, то мы выносим?! Дух, уж очень здесь от покойницы тяжёлый…
— Выносите… Пойдёмте, девочки, проводим в последний путь нашу Наташеньку…
На улице уже поджидала убитая телега с впряжённой клячей и, слегка трезвый попик. Положив гробик на телегу, мужики отошли. Попик несколько минут бубнил что-то на старославянском, вяло махая кадилом, потом получил от Тихоновны копейки и, не прощаясь, слинял.
И, похоронная процессия тронулась в свой скорбный путь… Частенько приходилось бывать на похоронах, но на таких впервые! Меня, до какой-то, парализующей мысли холодной дрожи, поразил сюрреализм происходящего: такое ощущение, что я где-то в фильме ужасов и самое «интересное» ещё впереди…
За телегой с гробом шли Му-му с женой и дочерьми, Тихоновна и я. Могильщики шли последними. К «счастью», кладбище было неподалёку… Если, конечно, это можно было назвать кладбищем… Скорее, скотомогильник. Даю об заклад мою «Хрень», но лет через десять, на этом месте что-нибудь построят, а кости «обитателей» втихушку, где-нибудь кучей зароют… Не везло людям при жизни и, после смерти не повезёт!
Надо пройти до конца, если уж влез в эту историю и, я остался на поминки… Даже, дал ещё три рубля Тихоновне, на поминальный обед.
У дверей подвала местные бомжики расставили какие-то колченогие столы и, скамьи из досок положенных просто на деревянные чурки… Женщины чего-то там наготовили. Ну, народ-то больше на водку налегал. Попробовал, за упокой и, я… Да! Китайская «Урумчи», которую мне как-то раз довелось отведать — по сравнению с этой гадостью, показалась бы многозвёздночным коньяком…
Как я понял, народ, что живёт здесь — это, самое «дно». Ниже не бывает. Даже, нищие, которых мы с Му-му отмудохали, по сравнению с этими — состоятельные и уважаемые люди… Даже, обитатели ночлежек и, те имеют хоть какоё-то шанс оттуда выбраться… Эти же — всё!
После поминального обеда — если, «это» можно так назвать, когда взрослые обитатели этого гадюшника — употребив приличное количество местной палёной водки, расползлись кто куда, я приступил к делу:
— Как Вас зовут? — спросил я у женщины.
— Полина…
— А по отчеству?
— Андреевна…
— Собирайтесь, Полина Андреевна, поедем ко мне…
Полина Андреевна растерялась:
— А, семья?!
— С семьёй собирайтесь…, — Му-му вопросительно посмотрел на меня, — сначала на Постоялый Двор, потом, как отъедитесь, ко мне в поместье. Ты, Егор, будешь работать возчиком, ну а… Найдём работу, тоже. Много платить не обещаю… Первое время. Но, питание и проживание за мой счёт.
Егор медленно опустился на колени. По щекам его текли слёзы… Полина Андреевна плакала стоя, не веря своему счастью.
Вообще, я заметил, люди этого времени очень чувственны и не стеснятся при посторонних плакать. Не то, что мы — их чёрствые потомки… Вспомнил про епископа Владимира, который тоже плакал от моего рассказа про свои «мучения»… Боже! Какой, я всё же подонок!