— Молодец, что честно признался. Не ты первый, не ты последний, кто, имея возможность стать офицером, от нее отказался. Тем, кто так поступает, много поблажек Государь положил. Жалование увеличится в полтора раза. Сможешь в отставку выйти, когда пожелаешь. И носить будешь на эфесе своего тесака серебряный темляк.
«Серебряный темляк — это, конечно, круто! — съерничал Вася. — Я этого тесака в глаза не видел. И в летучем отряде он без надобности — с темляком или без. А вот насчет отставки можно и подумать. Как-никак, детки теперь на руках».
Приемыши из Ахульго серьезно зацепили Васино сердце. То ли момент такой выпал, то ли он созрел для отцовства. Он пока до конца не осознал случившейся перемены, но чувствовал уже и ответственность за детей, и мыслишки разные в голове возникали насчет дальнейшего житья-бытия.
— Сегодня выступаем в аул Унцукуль. Оттуда в Гимры, Темир-Хан-Шуру и далее в Чиркей. Люди рады?
— Ох, как рады, Вашество! Так намаялись в этой жаре и вони! Не чаем, как до Грозной доберемся.
— К Дорохову своему вернешься?
— Если разрешат.
— Разрешу! Нам трудные времена предстоят. Очень непростые. Задачи для его налетов найдутся.
Не дело генералу отчет унтеру давать. Или обсуждать с ним судьбу полка. У Пулло просто вырвалось. Накипело. Он вернет домой лишь половину людей — тех, кто в мае выступил в поход в составе Чеченского отряда. Как с такими силами продолжить нести службу на Сунженской линии?
С высот раздались орудийные залпы — последние в этом навечно мертвом месте. 101 салютационный выстрел в честь дня коронования Государя и, конечно, успешного окончания кампании. Войска покидали аулы Ахульго, превращенные в гигантский открытый морг-могильник под жарким солнцем.
… Чистый горный воздух после смрада, задушившего всех трупными миазмами, холодок на смену изнуряющей жаре — красота! Войска взбодрились и, не оглядываясь на опостылевшее Ахульго, дружно, с песнями зашагали к аулу Унцукуль. По новой дороге, проложенной для обозов из Темир-Хан-Шуры. Не беда, что лошадей критически не хватало. Что раненых пришлось нести чуть ли не на руках. Что нужно было гнать огромную колонну с пленными, принуждая их шевелить ногами. Благо, что одиноких детей расхватали по рукам. Пример поручика Варваци оказался заразительным. У многих командиров куринцев, кабардинцев, апшеронцев и ширванцев на передней луке седла пристроились или девочка, или мальчик. Офицеры взяли их на воспитание[2].
Тех, кому не выпал счастливый билет, несли солдаты. Каждый из Васиного взвода — его из помощников взводного уже временно назначили взводным из-за нехватки офицеров — боролся за право нести Дадо и Ваську. Договорились по очереди. Чтобы всем досталось по справедливости. Кормилицу пристроили в обозе — на полковой повозке.
С этой повозкой вышла накладка. Настоящая, ротная артельная, была оставлена на вершине Суук-Булак и, по слухам, уже находилась в Грозной. На весь полк выделили всего четыре арбы, запряженные волами — по одной на батальон. Туда свалили все имущество, накопленное за месяцы осады. Его было много, особенно, трофеев. Ругани и споров хватало. Поместилось далеко не все. Солдаты шли навьюченные как ишаки. Поглядывали с завистью на генеральских верблюдов, нагруженных, как казалось куринцам, слабовато.
В Унцукуле был устроен привал. Жители тепло приняли отряд. Кричали: «Якши, урус!» Они были в давней вражде с гимринцами и Шамиля не поддерживали. Впервые за три месяца в ротных котлах запахло мясом. Васин взвод скинулся и добыл молоко для детей. Фруктов — особенно, созревшего винограда — было завались. Унтер-офицеру Девяткину пришлось покрутиться, чтобы его подчиненные не переели.
— Прихватит в дороге брюхо, что будете делать?
Вовремя вмешался. На следующий день Чеченскому отряду выпало испытание. Сначала было легко. Шли через прекрасные сады, обирая по дороге виноградники. Потом дорога сузилась, превратилась в узкую тропу, зажатую между отвесных угрюмых скал-берегов Койсу. Тем, кому не посчастливилось оказаться в авангарде, пришлось долго ждать своей очереди. До глубокой ночи полки все тащились и тащились, пока не добрались до бивуака у гимринского моста. Все ежились. Здорово похолодало. Люди от такого отвыкли за жаркое лето под Ахульго.
Задержка движения объяснялась просто: впереди гнали еле передвигавшую ноги колонну пленных. Здоровые мужчины шли в оковах. Их ждала Сибирь, пусть привыкают. С теми, кто задерживался, обращались сурово. Выбившихся из сил и умирающих бросали на обочине без всякой жалости.
Гимринцы словно позабыли о своем непокорстве. Выразили свою преданность всеми возможными способами. Вечером перед генеральской кибиткой дети плясали лезгинку. Граббе не переставал радоваться: