Вася. Салатавия, середина сентября 1839 года.
Нет ныне старого аула Чиркей на земле Дагестана. Ушел под воду одноименного водохранилища. Но его слава до сих пор живет в сердцах потомков лезгин. Победители Бурунтая, Аргвани и Ахульго получили славный щелчок по носу от одного единственного вольного джамаата, сведя на нет все то «нравственное впечатление», о котором твердил Граббе. И так все хитро устроили, что пришлось генералу умыться, сделав хорошую мину при плохой игре.
Старейшины, находившиеся в отряде, усердно изображали раскаяние и потрясение. На коленях клялись всеми святыми, что не при делах.
— Это все глупые юнцы! — уверяли они. — Вышли из-под контроля, хотя мы их предупреждали. 200 абреков. Не могут же тысячи наших односельчан пострадать из-за двух сотен?
Ну, и что было делать Граббе? Признать, что два батальона сбежали, бросив пушку, от кучки молодежи значительно меньшей числом? Позорище! Он бы стер аул с лица земли, да вот незадача: переправиться на другой берег не было никакой возможности.
— Арестовать старейшин! Отправить казаков захватить весь скот жителей Чиркея! Немедленно организовать переход отряда к Миатлинской переправе! Обойдем горы и свалимся чиркеевцам на голову! Попомнят они свое предательство! — заходился в ярости обычно невозмутимый генерал.
На его глазах торжествующие чиркеевцы потащили в аул захваченное орудие и пленных, включая двух раненых офицеров. Он хорошо представлял, как возрадуются его враги в Тифлисе и столице. Как начнут его клевать, выставляя простаком, сначала упустившим Шамиля, а потом бежавшим от ополчения одного аула! Доннер веттер! Все этот идиот, Клюки фон Клюгенау! Увы, критичным мышлением Граббе не обладал, иначе спросил бы сам себя: какого черта⁈ Какого черта и каким местом думал генерал, отправляя батальоны в Чиркей в парадном строю, зная, о роли жителей непокорного села в защите Ахульго, о гибели там сотни мюридов-чиркеевцев и арестовав их старейшину Джамала из-за заговора против мирных переговоров⁈
Клюки старательно изображал, что он не при делах. Что все вышло случайно. Что он рисковал головой под пулями и действовал геройски. Ругался по-немецки и по-русски, хотя с последним выходило не очень. Он языком владел так себе — серединка на половинку — и постоянно вставлял, к месту и без, слово «этих»:
— Этих! Этих! Schurken alle miteinander; man muss sie alle hangen! Этих! Этих![1]– твердил он не переставая, тыча пальцем в чиркеевских старейшин, которые, по его мнению, обвели его вокруг пальца.
Как позже заметил тонкий наблюдатель, генерал был крепок сердцем, но голова у него была не столь крепко организована[2].
Граббе смотрел на него с брезгливостью. Сам ходатайствовал о его назначении, самому и расхлёбывать. Топить генерала нельзя: он потянет за собой и своего командира. Нужно назначить «стрелочника», а от Клюки на время избавиться под благовидным предлогом.
— Ширванцы показали себя отвратительно! Завтра буду говорить с полком, вставлю им фитиль! Один офицер! Всего один вел себя как подобает! Сражался до конца. Телом своим защищал орудие! Мы имели несчастье наблюдать сей печальный финал. Поручик Варваци! Не ширванец, прикомандированный к отряду эриванец! Убрать графцев из моего караула! Не заслужили, — генерал подозвал Пулло. — Александр Павлович! Какие предложения?
— Вариантов у нас нет. Вы все правильно решили: нужно срочно двигаться к Миатлинской переправе. Но имейте в виду: она паромная. Войска будем переправлять несколько дней. Артиллерию — и того дольше.
— Нужно как-то ускорить события. Отправьте кого-нибудь к Дорохову. Пусть его отряд начнет наводить шороху в окрестностях Чиркея. Скот забирать, но сады не жечь. Богатые сады, их жалко. Но чиркеевским старшинам объявите, что аул ждет полное уничтожение.
Пулло немедленно вызвал к себе казацкого атамана и унтер-офицера Девяткина. Первому поставил задачу — быстро согнать весь скот чиркеевцев к отряду. Казак аж подпрыгнул: это ж какое богатство!
— Не спеши радоваться! — урезонил его генерал. — Быть может, придется пленных на скот менять. И солдаты мяса давно не ели.
— Баранов да коров тут тысяч 50 будет. Ежели сотен пять куда-нибудь денется, никто и не заметит! — шепнул атаман командиру куринцев.
Пулло согласно кивнул.
— Пятьсот вам, пятьсот — мне.
— Сделаем! — заверил казак, уже про себя все решивший: пяти сотен казакам маловато будет: «Сразу отгоним часть баранов к азиатцам и продадим».
«Правильно говорят: кому война. А кому — мать родна», — подумал Милов без осуждения.
— Дай коня и конвой этому молодцу, — кивнул на Девяткина Пулло. — Тебе, Вася, особое поручение. Скачи, сломя голову, к Руфину Ивановичу. Его отряд должен быть в окрестностях Миатлы. Выручать нужно наших. Слышал, что случилось?