— Меня, пока от берега, волочили, успел насмотреться, — рассказывал кто-то из вновь прибывших. — Детишки сбежались. Шарят по солдатским сапогам. Абазы ищут у убиенных.
— Что с нами будет? — обеспокоено спросил меня унтер из второго взвода, перевязывая мне обе руки обрывками моей рубашки. Свою, грязную, он не решился использовать.
— Не знаю, — честно признался я. — Все очень непонятно. Чего они добиваются?
Руки болели. Одна прострелена навылет. В другую пуля попала на излете и застряла, ударившись в кость. Вытаскивать ее в окружающей антисанитарии я не позволил.
День тянулся медленно. Люди страдали от голода и жажды. К нам никто не заходил, ничего от нас не требовал. Что происходит вокруг аула? По крайней мере, пушечная стрельба давно затихла. Неужели нас бросили?
Эта мысль волновала всех солдат. На меня они уже смотрели без особой надежды. А что я мог? Потребовать гуманного обращения? Было бы кого спрашивать. Хорошо хоть принесли кувшины с водой и мешок с лепешками. Солдаты подкрепились, но не повеселели.
Так прошел день, ночь и утро следующего дня. Внезапно в помещение ворвались несколько лезгинов. Сразу направились ко мне. Грубо схватили за руки. Потащили на выход. Я застонал.
Узкие улочки аула были забиты возбужденными людьми. Дети визжали и норовили кинуть в меня камни. Мои конвоиры их отгоняли. Женщины выкрикивали оскорбления. Много вооруженных воинов расступались перед нашей группой, что-то злобно выкрикивая. Почти у всех папахи были перевязаны белой тканью.
— Видишь, урус, как много у нас тех, кто способен держать ружья. Всех вас перебьем! Я, Багил Иса, лично убил 12 солдат! — бахвалился тащивший меня здоровенный горец самой бандитской наружности.
— Откуда русский знаешь? — еле выдавил я, скрипя зубами от боли.
— В Сибири был, — охотливо пояснил лезгин.
Меня так и тянуло обозвать его каторжной мордой, но я благоразумно промолчал.
Добрались до высокой башни, к которой были пристроены несколько домов. Чтобы попасть внутрь, нужно было подняться по приставной лестнице. Или шагнуть в дверной проем с плоской крыши двухэтажной каменной сакли, в которую меня втолкнули через широкие открытые ворота. Мы поднялись на второй этаж, пройдя через стойла для скота и отделения для сена и дров. Вышли на открытую галерею. На просторной крытой тесом террасе на фигурных столбах собралась компания стариков. Во взглядах многих из них светилось беспокойство.
— Мир вам, почтенные! Процветания вашему дому, здоровья — близким! — обратился я на турецком к собравшимся, отметив про себя, что совершенно спокоен.
— Присаживайся, урус, — без угрозы предложил один на том же языке. — Ты ранен? Иса, позови хаккима.
Я почтительно склонил голову. Уселся по-татарски напротив старцев, отложивших на время свои посохи. Отдававший команды довольно кивнул.
— Знаком с нашими обычаями, — утвердительно молвил старец. — У тебя кровь течет. Можешь говорить? Или подождем врача?
— Хотелось бы понять, что произошло. Нас пригласили в гости. Встретили пулями. Так в Чиркее принято встречать гостей?
— Ты зол, это понятно. Но и нас пойми. Многие семьи потеряли в Ахульго своих родственников. 100 наших односельчан оставили там свои жизни — да примет Аллах их жертву! Люди сердиты. И боятся, что русские построят крепость у нашего селения.
— Теперь русские придут сюда с пушками и не оставят здесь камня на камне. Сравняют аул с землей. Пропадет труд многих поколений.
Старики сердито заворчали. Быстро обменялись репликами на неизвестном мне языке.
— Ты не в том положении, чтобы нам угрожать! — зло бросил мне один, сверкая глазами.
— Я не угрожаю. Просто объяснил, что теперь будет.
— Не боишься?
— Смерти? Я в вашей власти.
— Хватит! — вмешался тот, кто заговорил со мной первым. — Давайте успокоимся. Тебе, урус, ничто не грозит под крышей моего дома. Мы собрались здесь, чтобы найти выход.
— Предлагаешь приползти к русским на коленях и просить пощады? — вскочил на ноги один из стариков. — Джамал арестован, старейшины пропали…
— Встану и на колени, если не останется иного! Старейшин задержали из-за вашего безрассудства!
— Где твоя гордость, кадий⁈ Пока подобные тебе тряслись от страха за стенами своих домов, мы убили 55 русских. Убьем еще больше!
— Если ты, Гази Мухаммад, продолжишь и далее подстрекать молодежь, от векового труда наших предков ничего не останется. Настоящий чиркеевец славен своей серьезностью и трудом на благо семьи, а не молодечеством. Постоянно устраивает свой быт, думая не только о себе, но и о потомстве. Что ты хочешь оставить нашим детям? Руины? Чтобы исчезли наши великолепные сады? Купальни? Мельницы? Хотите повторения 31-го года, когда русские разрушили пушками половину аула?[3]