Неожиданно нападавший негромко вскрикнул. Разжал объятья. Девяткин резко развернулся, но вмешиваться и атаковать не пришлось. Догоро уже вытирал свой кинжал о черкеску хозяина двора, сползшего на землю.
«На живца поймали, черти», — беззлобно подумал Вася.
Из сакли раздавались тихие крики. Там, наверняка, Коркмас наводил порядок.
— Женщин и детей зачем? — испугался Вася.
— Не волнуйся. Он их лишь запрет, — пояснил салатаевец. — Давай лестницу ставить.
… Милов осторожно выглянул из люка и удовлетворенно засопел. Нашел! В помещении трое. Варваци с перевязанными руками (неужто ранен?), на полу — молоденький офицер в беспамятстве и абрек, направлявшийся к кувшину с водой. Так удачно встал, что Васе только и оставалось, как спрыгнуть и на лету воткнуть ему в спину нож. Абрек повалился, выронив кувшин. Осколки разлетелись. Ошеломленный поручик вскрикнул.
— Здорово, Ваше Благородие!
— Ты тут откуда взялся?
— С небес! Давай, Спиридоныч, убираться отсюда. Нет времени лясы точить.
— А прапорщик?
— Не вытянем!
— Без него не пойду!
— Как же мы его по крышам потащим, Вашбродь? Побойся Бога!
— Не дело товарища в беде оставлять!
Милов сердито засопел.
— Руками шевелить можешь?
— Плохо.
— Давай я тебе руки мягонько свяжу и на себе потащу. Только сперва подсажу наверх. Там тебя Догоро встретит. На вид — чистый абрек. Ты его не пужайся. Он со мной.
— Что с Колей будет? — кивнул на раненого взволнованный поручик.
— Прежде с тобой разберемся. Там и до бедняги очередь дойдет.
С грехом пополам выбрались из башни. Затащили поручика на крышу. Варваци шипел сквозь зубы от боли, чувствуя, как повязки набухают кровью. Он болтался за спиной унтера бесполезной сосиской.
— Стой, Девяткин, стой! Куда ты меня поволок? — зашептал поручик в затылок Васе.
— На волю!
— А прапорщик⁈
— Вашбродь! Ну сами посудите? Как бы мы его утаранили?
Варваци обиженно запыхтел. Обманул, хитрый унтер! Ругаться с ним? А смысл? Человек ради него головой рискует! Будь Коста на месте Коли — с такими тяжелыми ранами, Девяткин утащил бы прапорщика. Остается лишь сказать ему спасибо за то, что он решил за поручика сложную моральную дилемму.
— Сами посудите, Вашбродь! Когда раненых в полевой госпиталь приносят, врачи на самых тяжелых внимание обращают в последнюю очередь. Так и с вашим прапорщиком. Мы бы его, как пить дать, вместо спасения уконтрапупили.
«Откуда у Васи такое выражение? Утаранить, уконтрапупить?» — удивился Варваци, но переспрашивать не стал. В его положении — не до разговоров.
Коста. Салатавия-Грозная, вторая половина сентября 1839 года.
У Миатлинской переправы отряд Дорохова нашел штаб-квартиру Граббе, уже переправленную на левый берег. Туда же активно перебрасывались войска на двух паромах.
Я не чуял под собой ног, вымотанный до предела. Переход по горам меня доконал, несмотря на то, что лошадью править не пришлось — меня крепко привязали к седлу, чтобы не сполз, не слетел на круче. Собрав последние силы, пошел к генералу отчитаться, ожидая неласкового приема. Как-никак в плен-то я угодил! К моему удивлению, встретили меня дружелюбно-горячо. Все офицеры штаба обнимали и выражали свое восхищение счастливым исходом. Граббе даже прослезился.
— Блистательное поведение, поручик! Заслуживает всяческих похвал! Я буду писать военному министру о благородной самоотверженности всех офицеров отряда, а о вашей — особенно! Буду настаивать на Георгии и повышении в штабс-капитаны! Проходите, Константин Спиридонович, отобедайте с нами.
Стол генерала радовал обилием мясных блюд. Не иначе как пошла в ход чиркеевская баранта. Я проголодался изрядно. Поэтому был благодарен за приглашение.
— Господа офицеры! Я получил письмо Государя![1] Наш подвиг оценен по достоинству! Мне Александра Невского при бесконечно лестном рескрипте. Все, кого я указал в первом донесении, осыпаны наградами. Нижним чинам — по серебряному рублю. Апшеронскому, Кабардинскому и Куринскому полкам — отличия на знамена. В память штурма выбита медаль для ношения на Георгиевской ленте. Всем участникам без исключения!