— Ура! — закричали собравшиеся.
— Что будем делать дальше? — спросил Пулло, когда утихли восторги. — Я отправил князя Алисултана из Эндирея в Чиркей договариваться о пленных.
— Нечего договариваться! Так отдадут вместе с орудием! Их делегаты с ужасом молят меня о прощении. Склоняюсь принять их капитуляцию. Солдаты износились до крайности. Зимнего обмундирования нет. Выпадет в горах снег, поморозим людей.
Эти слова привели меня в состояние полного ошеломления. Когда, интересно, Граббе волновали солдатские жизни⁈
— Согласен. Положение в отряде аховое. Провианта нет. Лошадей свежих нет. Артиллерию тащим на волах. И вообще, уничтожить самый богатый и промышленно развитый аул Салатавии — плохая идея. Зачем вгонять в нищету тысячи невинных? Я вижу, что старейшины не врут, когда кивают на буйную молодежь, — согласился с ним Пулло.
Твою мать, они что, ищут себе оправдания и поводы, чтобы завершить поход?
— Наказать все же потребно. Сделаем так: назначим им пристава; потребуем выдать сорок тысяч баранов; прикажем, чтобы подготовили место на правом берегу Сулака для закладки крепости на следующий год. Если отдадут пленных с орудием, поход отменю, а отряд — распущу.
Все понятно. Господин генерал утомился от похода и жаждет поскорее его завершить, чтобы вернуться к благам цивилизации. Завтрак в теплой постели под прочной крышей, деликатесы на обед и вечерний чай с супругой под неспешную беседу о выдающихся успехах войск под мудрым руководством Его Высокопревосходительства. Он даже не заикнулся о наказании виновных в убийстве полусотни русских солдат!
Мои предположения оказались верны. На следующий день явились чиркеевцы с орудием и с пленными, включая бедного прапорщика Колю. На коленях умоляли о милости. Генерал их простил[2]. Войска вздохнули с облегчением: походная жизнь всем была уже поперек горла.16-го сентября Граббе издал приказ о роспуске отряда. Свалил все дела на Пулло и отбыл на Линию к супруге.
По отвратительно грязной дороге, превращенной в жижу тысячами ног и копыт, колесами повозок и арб, под непрекращающимся холодным дождем, полки потащились в крепость Внезапную. Я, наконец, дождался переправы обоза и воссоединился с Суммен-Вероникой.
Она выбежала мне навстречу. Тут же все сразу увидела и оценила. Все мои раны, мое довольно плачевное состояние. Губки её задрожали, когда она наблюдала за тем, как мне помогали слезть с лошади. Но взяла себя в руки. Неожиданно бросилась ко мне, прижалась.
Я как мог, обнял её пока не подчиняющимися мне ранеными руками. Поцеловал в макушку.
— Все хорошо, Ника! Все хорошо! Не плачь!
— Я и не плачу! — пробубнила, не отрывая головы от моей груди.
Наконец смогла это сделать. Уже собралась. Теперь смотрела чуть исподлобья. Взгляд был суровый. Ничего хорошего не предвещал.
«Вот, мало мне было Тамары! — усмехнулся я про себя. — Еще одну „змею“ на груди пригрел! Сейчас ведь вспылит! Как же она похожа на Тому!»
Я угадал. Ника так же неожиданно, как и в случае с объятием, треснула меня ладошкой по груди, где только что покоилась её милая головка.
— Ты совсем плохой воин! Как ты мог такое допустить? Как ребенок! Без рук остался! Теперь корми тебя с ложечки, словно младенца!
Сопровождавшие меня казаки не выдержали, рассмеялись.
— Да, Вашбродь! — произнес один из них. — Это вам не перед горцами ответ держать. Тут посурьезнее дело!
— И не говори! — согласился я. — Спасибо, ребята. Что ж. Пойду, получу свою порцию на десерт!
Остались вдвоем.
— Голодный? — смилостивилась маленькая Тамара.
— Слона бы съел! — соврал я.
— Кашей обойдешься! Холодной, — отрезала Ника и скомандовала кормилице. — Гезель, доставай кашу от завтрака.
Уселись. Ника взяла тарелку в руки.
— Ты серьезно хочешь кормить меня, как младенца⁈ Уж ложку я смогу удержать, Ника!
— Ешь! — Ника ложку не отдала.
Я подчинился шестилетней девочке. Ел кашу из её рук, вспоминая станицу Прочноокопскую, себя, только что вырвавшегося из лап смерти, свою любимую жену, которая вот так же кормила меня с ложечки, с таким же суровым и сосредоточенным выражением лица. Потом Тамара сказала, что все равно меня убьет.
«Даже интересно, — подумал я, — и Ника сейчас фыркнет?»
— Я рада, что ты живой! — сказала девочка, подавая мне очередную ложку.
«Слава Богу! Не как Тамара»
— Потому что жену твою жалко! Из-за такого плохого воина могла столько горя получить!
«Не, поспешил с выводами. Такая же! А, может, и Тамару переплюнет!»
… С роспуском Чеченского отряда моя командировка завершилась. Можно было с чистой душой отправляться в свой полк. На мое счастье, объявился отличный попутчик. Поручик Дмитрий Алексеевич Милютин получил задание от Граббе в Тифлисе и предложил стать моим спутником. Юный офицер, всего 23-х лет отроду, но уже выпускник Академии Генштаба, получивший ранение в Чечне во время майской экспедиции, он был серьезен не по годам и производил впечатление надежного товарища. 20-го сентября мы выехали из Внезапной.