Я не тешил себя надеждой. Понимал, что Коченисса вконец очерствела и возврата к той прежней юной, красивой, умной и мягкой девушке уже не случится. Заминка давала мне лишь пару минут от силы. Сейчас она затопчет нежность в своей душе окончательно, а после толкнет коленками в бока лошади.
— Коченисса! — неожиданно для нас обоих сбоку раздался Васин голос.
Мы оба обернулись. Видимо, Вася только пришел в себя. Был слаб. Сейчас лежал, с трудом держа голову и силясь приподняться.
— Прошу тебя, Коченисса! Послушай его! — прохрипел, с трудом поднимаясь на ноги.
— Ивась! — я услышал, как непроизвольно она прошептала позорную кличку.
Я видел, как после того, как сорвалось имя её ненавистного любимого, она закусила с силой губы и уже дрожала, пытаясь справиться с волнением и подступающими слезами. Потом сглотнула слюну.
— Какой сегодня великий день! — прокричала она небесам. — О, Аллах, благодарю тебя! Я думала, что нашла только одного своего врага. А ты собрал для меня их обоих в одном месте!
Лошадь, почувствовав нервную дрожь хозяйки, начала быстро перебирать ногами, хрипела от того, что Коченисса в своем волнении сильно натянула поводья, опустив на мгновение саблю.
Резко бросила кобылу в мою сторону. Я не успел отпрянуть. Винтовка, кувыркаясь, отлетела в сторону. Черкешенка ту же развернула лошадь, ткнула ее в бока, снова подняла саблю, нацелившись на Васю.
Я видел покрытые пеной губы прекрасного животного. Солнечный зайчик, отправленный острым лезвием кривой сабли, полоснул меня по глазам.
Выхода не было. Я выхватил из-под полы черкески маленький английский двуствольный пистолет, подарок Гудсона. Единственную вещь некавказского происхождения, которую захватил из дома из-за ее незаметности. Нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел. Осечки не случилось. Не подвело изделие лондонского мастера.
Перекручивать стволы не потребовалось. До девушки не было и метра. Пуля пробила сначала деревянные пластинки её корсета, потом вошла сбоку в грудь — там, где сердце — и, возможно, проникла дальше, в легкое.
Какая жестокая ирония! Девушку сразил пистолет, похожий на тот, которым были убиты оба претендента на ее сердце!
Коченисса резко выпрямила спину, чуть откинувшись назад. Оглянулась на меня. Взгляд её был по-детски недоуменным. С тихим вскриком она стала валиться на бок, не выпуская сабли из рук.
Я успел подбежать к лошади. Успел подхватить падающую девушку. Положил её на землю. Сел подле, приподнял её головку, положил к себе на колени. Она умирала. Уже захлебывалась в крови, которая тоненьким ручьем выливалась из её рта. Но не было страха в её глазах. А, кажется, только свободу сейчас она испытывала от того, что заканчивается весь этот кошмар. И, может, поэтому её лицо изменилось. Не было в нем уже ни строгости, ни жесткости, ни ненависти. Я несколько раз видел его таким, когда она вдруг отвечала на ухаживания Цекери и Курчок-Али, когда робко улыбалась. Она была такой, какой, думаю, её узнал Вася: юной, красивой, милой девушкой. Даже разжались ее пальцы на рукояти сабли.
— Ты… — прохрипела она.
— Молчи. Тебе нельзя говорить.
— Ты… Цекери… Месть…
— Да, Коченисса. Я убил того, кто забрал жизни Цекери и Курчок-Али.
— Хорошо.
Она улыбнулась, закрыла глаза. Больше не дышала. Кажется, ушла успокоенной.
— Зачем же вы, Константин Спиридонович? — Вася уже был рядом.
— А был другой вариант, Вася?
— Так мой грех. Я виноват. Мне и нужно было ответить. Зачем же вы?
— Ни в чем ты не виноват. Это из-за меня она такой стала. Мог ведь все изменить. Так нет, махнул рукой. Поддался своему горю. А нужно было сначала выпороть её, потом взять её за руку, отвезти домой. И ничего этого не случилось бы. Я такой сделал её! Так что это — мой грех, мне и отвечать.
Вася присел рядом. Помолчали. Потом он горько усмехнулся.
— Я тебя породил, я тебя и убью! — сказал неожиданно.
[1] (греб.) — зарница — утренняя звезда.
[2] У некоторых исследователей обороны Михайловского форта именно так и написано. Скорее всего, это поздняя выдумка.
[3] Иеромонах Маркел выжил, был захвачен в плен. Его почему-то сочли плотником и утащили в горы, нагрузив добычей. Когда черкесы разобрались, продали его армянам за полтора рубля. Последние переправили священника к русским.
[4] Сколько погибло черкесов во время штурма — вопрос спорный. Если верить Таузо-оку одних раненых было полторы тысячи. Для них едва хватило лошадей, оставленных в лагере под присмотром стариков и мальчишек. Яростное сопротивление русских и гибель такого количества людей впечатлили черкесов, но не остановили их.