— Тебя не взрывом приложило?
— Нет, в госпитале. Там нам труднее всего пришлось. Туда сбежалось большинство русских. Они стреляли в нас из всех отверстий. С поджогом шло плохо, огонь не загорался, и много наших людей падало. Но никто не думал о том, чтобы бежать, мы взломали двери кирками и мотыгами, которые нашли в солдатских палатках. К окнам и крыше приставили лестницы. Кто падал — погибал сейчас же, другие немедленно занимали его место. И стар, и млад — как бешеные. Если раньше сражались яростно, то это было ничто в сравнении с тем, что происходило в коридорах и комнатах помещения. Там не было выстрелов, слышались только крики и удары. Русские отчаянно защищались ружьями, мотыгами, ножами, кулаками и зубами. Мы же хотели только крови за кровь многих наших людей, которые пали в этот день.
Да уж. На словах звучит красиво. А на деле они добивали беспомощных пациентов госпиталя, которые с трудом могли себя защитить. Суровая здесь война. Без правил. И как-то, на мой взгляд, плохо соотносится с рыцарским кодексом.
На мой прямой вопрос об этом, Таузо-ок лишь пожал плечами:
— Будто ты не видел, кто в лагере был? Лишь один из пяти с конем. Остальные — голытьба, крестьяне. Их шашками в бой пришлось гнать. Вот они и вымещали свой страх над безоружными больными. Над теми, за кого выкуп не получишь. Но им знатно досталось, с этим не поспоришь.
— Как же ты уцелел после взрыва?
— Повезло. Меня вынесли раньше. Посадили там, где ты меня встретил, и убежали обратно. Никто не вернулся.
— Так много погибло?
— Больше, чем можешь себе представить, — грустно ответил Таузо-ок.
Ему, который любил позубоскалить, было очень тяжело. Мне — не меньше. Я не смог предотвратить гибели форта. Что я вообще могу сделать⁈ Какая-то бессмыслица с этим попаданством! Чего я толком добился? Убрал из игры Сефер-бея. Это остановило князя Берзега? Быть может, подстегнуло, кто знает? Выдавил с Кавказа Белла. Но ядовитые плоды его активности остались. Сколько людей погибло! Зачем нужно их годами держать в гнилых крепостях? С этим нужно что-то делать. Как можно скорее.
— Как думаешь, кунак, — спросил я, — на этом все? Восстанию конец?
— Почему восстанию? Разве мы когда-нибудь признавали власть царя? Мы бьемся на своей земле и не отступим, пока русские не уберут отсюда все свои крепости. Вот тогда можно будет поговорить о мире.
— Скоро некому будет сражаться!
— Женщины нарожают новых.
— А голод? Чем будем кормить людей? Весна настанет, кинемся к русским просить подаяние. Будем своих детей предлагать за еду.
— Не бывать этому никогда! — гневно сверкнул единственным глазом Таузо-ок[2]. — Вот увидишь: скоро расправимся с крепостями у моего дома. В первую очередь, с той, что в Абине. Сколько лет она нам глаза мозолит!
— Я был с ней рядом. Смотрел. Мощная. Много пушек. Могут и отбиться.
— Нужно поднять на борьбу побольше народу. Теперь, когда берег мы частично очистили и захватили много пороха, это будет несложно. Князь Берзег, уверен, вернется в свои земли и начнет атаку крепости у Сочи. Отвезет туда пушки и задаст урусам перцу!
— А в Абине?
— Придется по старинке. Лихим наскоком. Жаль, мне не доведётся участвовать. Нога, будь она неладна! Сам-то пойдешь?
— Куда я денусь⁈ — покривил душой.
Хорошо, Вася не понял ни слова.
… До аула Таузо-ока добирались две недели. Никто нам не препятствовал. Наоборот, помогали чем можно. Давали приют в кунацких. Подробно расспрашивали о событиях на побережье. Всех волновала подозрительно спокойная реакция русских. Ждали ответных карательных экспедиций.
Когда мы прибыли в дом кунака, Юсеф, стесняясь, сказал:
— Много людей будет ездить ко мне. Общее ликование в аулах и плач из-за больших потерь. Всем интересно узнать, как было на самом деле. Жду и гостей из Темергоя. У тебя с ними канла. Ее никто не отменял…
— Встретил я одного удальца из тех, кто меня пытал.