— Убил?
— Прирезал, как собаку, — твердо ответил я, опуская подробности. Какая разница, как все было? Главное результат.
— Правильно. Так ему и надо. Проблема в том, что про тебя разное болтают в горах. Как бы не было беды! Давай я тебя поселю в домике, где семью укрываю в случае опасности.
— Никаких проблем. Нужно так нужно.
— Вот и договорились.
Я нисколько не расстроился. Обрадовался. Хотелось поговорить с унтер-офицером Девяткиным по душам тет-а-тет. Чтобы никто не мешал и не подслушал. Сдается мне, что никакой он не Девяткин. Нам предстоял непростой разговор.
— Скажи-ка, Вася, — спросил я, когда мы остались одни, — ты попаданец⁈
Вася. Аул на реке Абин, конец марта-апрель 1840 года.
Вася в первую секунду, конечно, вздрогнул. С момента, когда стал Девяткиным, вел себя, практически, как разведчик-нелегал. Следил за языком, чтобы как-то себя не выдать. Был всегда начеку. И сейчас хотел сразу же уйти в отказ. Но его привела в чувство легкая насмешливая улыбка Косты, а потом до него дошло, что понятие «попаданец» никак не могло существовать в 1840-м году. Озарение заставило его сначала с удивлением, смешанным с восторгом, воскликнуть про себя: «твою ж мать!». Потом глаза расширились, начала отвисать челюсть. Все это время улыбка Косты становилась шире.
— Так получается, и вы тоже⁈ — наконец, Вася смог произнести первую фразу.
— Получается! — усмехнулся Коста. — И, давай, на «ты». Все ж таки, друзья по несчастью. Хотя, если честно, я уже давно не считаю этот заброс сюда несчастьем. Даже, наоборот.
— Ну, так! — улыбнулся Вася. — Я понимаю. Одна Тамара Георгиевна стоит всего.
— Да! — кивнул Коста.
— Вы… Ты из какого?
— 2003-й. Ты?
— Двадцать третий! — Вася почему-то очень обрадовался своему «старшинству».
— Надо же! — Коста покачал головой.
— Что?
— Наверное, каждый человек на земле хоть раз в жизни задумывался о машине времени. Нет?
— Думаю, да.
— Получается, что мне вообще повезло. Меня забросило в прошлое. А ты — из будущего. Знаешь на двадцать лет больше меня! Вот и получается, что у меня получился двойной заброс. И туда, и обратно. Ну, расскажи, как там, в будущем?
Вася даже растерялся, не зная с чего и начать рассказ. Замялся.
— Крым — наш! — пожав плечами, выдал наивно.
Совсем не ожидал уж столь бурной реакции Косты.
— Да ладно⁈
— Да!
— Слава тебе Господи! Сподобились-таки! Как? Как это произошло?
Вася коротко и быстро изложил историю возвращения Крыма «в родную гавань».
— И хохлы, конечно же, не признают, ножками топают?
— Если бы только хохлы и если бы только ножками… — выложил Вася.
— Поясни.
— Воюем мы с ними.
А тут Вася удивился тому, что Коста воспринял такую новость спокойно.
— Сработал все-таки бл…й проект? — грустно усмехнулся Коста.
— Какой проект?
— Украина.
— Поясни.
— Это проект. Выдуманная страна, выдуманная нация, выдуманный язык. Создали нам в пику. Не было таких понятий: Украина, украинец, украинский язык. Все — выдумка. Изощренная, но — выдумка. Один язык чего стоит! Засели говнюки в Австрии, и первый среди них Грушевский. Долго не думали. Шли по принципу: как можно сильнее исковеркать русское слово, переиначить его и вот тебе уже «украинское» слово. Надеялись, сволочи зарубежные, что сработает сразу. А получился такой спящий агент. Наверное, уже рукой махнули, не чаяли. Тем более, что советская власть щедрой рукой столько земли отвалила. В том числе и Крым. Оно, конечно, Ленина и Хрущева за это надо было бы сечь и сечь. Да и Сталина. Мог бы сообразить, а не потворствовать насильственной украинизации и объединяться с Галичиной. Но надеялись, что поворота не будет. А, вишь ты, через столько лет сработало. Получилось у них, у гадов англо-саксонских. Задумали страну, как цепного пса. Ждали, ждали и дождались. Крикнули: «фас!». А эти только и рады, накинулись. Шавки гребаные. Ну, что тут можно сказать, Вася?
— Что?
— Для них проект все-таки оказался удачным. А для нас, увы, нет. А что нужно делать, когда проект неудачный?
— Закрывать! — улыбнулся Вася.
— Вот именно — закрывать! И больше к нему не возвращаться!
— Эка ты! — усмехнулся Вася.
— Жестко?
— Ну, да. Все-таки, братский народ…
— О! — потянул Коста. — Начинается старая песня. Я, так понимаю, многие крутят у нас эту наивную пластинку? Либералы, небось, с пеной у рта.
— Есть такое. Многие уехали.
— Ну, это дело знакомое и привычное, — махнул рукой Коста. — По-другому не умеют. Уедут и начинают оттуда лаять. Нет, чтобы к Бродскому прислушаться. Уж кто-кто, а он имел полное право кричать на страну, его обидевшую. А только говорил другое. Точно не вспомню, конечно. Но примерно так: что не позволит себе мазать Россию дегтем, потому что всем, что имеет за душой, обязан ей и её народу.[3]