— Зелим-бей, — негромко окликнул меня один из людей Таузо-ока. — Ты бы пристроился в конце колонны. Не то среагируем на тебя вместо ведущего и свернем не туда.
Я возражать не стал. Пропустил отряд. Пристроился последним. И стал придерживать лошадь, увеличивая разрыв с отрядом. Скинул свою темную бурку и накинул кобыле на голову. Она лишь фыркнула в ответ.
Холодало. Моросил мелкий дождь. Я, подрагивая всем телом, остался в ночном лесу один. То, что хотелось!
Насколько я понимал, от реки Кунипс посуху шла расчищенная просека до самой крепости Абин. По ней за шесть лет после закладки укрепления так часто ходили русские войска, что пробили обозами и артиллерией глубокие колеи. Мне было нужно свернуть вправо и продвинуться до этой военной дороги. Там я рассчитывал встретиться с отрядом и с ним попасть в крепость.
Тьма — хоть глаз выколи. Я повернул лошадь и, слегка понукая, предоставил ей самой искать, как проехать. Ямы, кочки, пни — кобыла спотыкалась и чуть не падала. Мне и самому дважды выпало чуть не навернуться с высоты ее спины. То и дело упирались в огромные стволы деревьев. Наконец, добрались до места, где лес резко отступил. Просека!
Лошадь радостно прибавил шаг в сторону аула, из которого ее привели ко мне. Но у меня были другие планы. Я нашел впадину, укрытую кустами, рядом с дорожной колеей. Убедился, что грунт подходящий, без камней. Заставил кобылу лечь на землю (у казаков научился этому приему). Прекрасно выученная кобыла подчинилась. Привалился к ее теплому боку, укутался буркой и задремал.
Меня разбудили выстрелы неподалеку. Изредка раздавался пушечный выстрел. Приближался барабанный бой. И солдатские песни тревожили лесной покой. Русский отряд двигался в мою сторону не традиционным «походным ящиком», а выстроившись в каре и держа на флангах два орудия. Впереди ехали казаки, внимательно вглядываясь в заросли на обочине.
Меня заметили сразу. Окружили. Рассматривали с нескрываемым удивлением: что за кабанчик у дороги разлегся?
— Кто старший в отряде? — спросил их твердо.
Казаки сразу подобрались. Мигом меня раскусили.
— Полковник Полтинин, Михал Петрович.
— Подойдет отряд поближе, проводите меня к полковнику. Доложите: прибыл штабс-капитан Варваци.
— Соглядатаев опасаетесь, Вашбродь? Мы мигом лес прочешем. Айда, хлопцы, подсобим офицеру!
— Зря под пули не лезьте!
— Не хай! Мы привычны. Встретим неприятеля в небольшом числе, бьем напролом. Покажется не по нашим силам, идем наутек в разные стороны. Только кони поморены чуток.
— На переправе?
— Там! Четырнадцать часов пробирались через Тляхофижские болота. Орудия на руках тащили. Лошадки на подводных кочках спотыкались, падали. Какие и утопли.
— А заряды из ящиков?
— Так тож — все на руках! В мешках солдатских.
Полковник Полтинин моему появлению не удивился.
— Прибыл от вас лазутчик.
— Девяткин? Унтер-офицер?
— Представился так. Но с ним вот какая закавыка: сидит у Засса под караулом другой Девяткин, беглец от черкесов…
Вот не было печали… Лопнула Васина легенда!
— Мой к вам пришел, мой унтер! Правильный! Эх, как-то нужно остановить разбирательство! Запрос послать в Грозную. Я бы и сам поспешил ему на выручку, да не могу. Решил в крепости остаться. Мы же столько вместе прошли… Он меня из плена вытащил в Дагестане. И здесь, в Черкесии, вел себя наихрабрейше и достойно всяческих похвал. Бился рядом со штабс-капитаном Лико до последней минуты гибели Михайловского укрепления…
— Не волнуйтесь, Константин Спиридонович! Я с отрядом через два-три дня назад. Напишите все, что нужно. Я передам. Ничего с вашим Васей не случится.
— Как через два дня? А крепость?
— Оставлю две роты своих навагинцев. Ударно потрудимся. Полторы тысячи солдат, рвущихся домой — страшная сила. Увидите, сколько наворочают!
В 11−00 мы были уже у Абинской крепости. Гарнизон нас встретил радостным «ура!». Наверное, люди рассчитывали, что теперь, после прибытия такого мощного отряда, черкесы раздумают нападать. К их разочарованию, в крепости решено было оставить всего две роты.