— Понимаю. Зла не держу.
— Ну иди, обнимемся на прощание.
Обнялись.
— Я распоряжусь, чтобы тебе выдали новое обмундирование, сапоги, продуктов.
— Спасибо!
— Тебе спасибо, солдат. Иди с Богом!
И Вася пошел.
Коста. Абинская крепость, 26 мая 1840 года.
Месяц прошел с момента моего прибытия в крепость. Мы были отрезаны от всего мира. Новостей извне — ноль. Лазутчиков — скорее тех, кто таковыми пытался прикидываться — комендант в крепость не пускал. Участились единичные обстрелы часовых. От вооруженных выступлений из форта за дровами и сеном для лошадей полностью отказались, благо что вода была в шаге от 3-го бастиона. В полутора верстах от крепостных валов, в тесном лесу, скапливалось все больше и больше ворогов. Гарнизон отсыпался днем, выставив треть состава в караул, а ночи проводил под ружьем. Напряжение нарастало.
(Абинское укрепление. Стены из плетней)
Ночь 26-го мая началась, как и предыдущие. Все роты заняли позиции. Орудия зарядили картечью. Потянулись часы ожидания. Ничто не нарушало ночную тишину, лишь изредка звякало солдатское ружье, неловко опущенное на бруствер. Но обманываться не стоило. Горцы в совершенстве владели искусством тайно подкрадываться к противнику.
В два часа ночи из оврага напротив 1-го бастиона раздался мощный гик, изданный тысячами глоток. Огромная толпа с визгом, напоминавшим крик шакала, вынырнула из темноты и повалила вперед, прикрываясь фашинами и небольшими турами. Она бросилась к неглубокому и неширокому рву. И была встречена градом пуль и картечи.
Быть может, кто-то из солдат дремал, навалившись на ружье. Быть может, кто-то вздрогнул от неожиданности. Или ойкнул негромко, чтобы не услышали товарищи. Но смятение вышло коротким, всего секундным. Страх за собственную жизнь — отличный стимулятор. В битве приняли участие все без исключения. Даже слабосильные, еще остававшиеся на попечении лекарей, заняли позиции у амбразур казармы и повели оттуда огонь.
Дно рва заполнилось телами убитых. Кое-кто из горцев по заведенной традиции стал утаскивать раненых и убитых в тыл, создавая сутолоку в непосредственной близости от валов. Но большинство в свете от вспышек от русских выстрелов уже карабкались на земляные стены. Впереди шли панцирники: шапсугские и натухайские уздени на время забыли о своей вражде с тфокотлями. С шашками наголо и кинжалами в зубах они с поразительной ловкостью карабкались на отвесные плетневые загородки, которыми подпирали стены бастионов. Цеплялись крючьями, запрыгивали на бруствер и падали обратно в ров, сбитые штыками.
— Не удивлюсь, если позже узнаем, что предводителем снова стал старый князь Хаджуоко Мансур. Только ему под силу объединить разрозненные социальные группы северных закубанцев, — заметил я, объяснив Веселовскому, что означает присутствие в рядах нападавших горцев в дорогих кольчугах.
— Сколько народу! И как ловко подкрались! До последнего момента не выдали своего присутствия, — восхищался комендант, не проявляя и тени беспокойства. — Это битва выйдет похлеще, чем Калаусское побоище[2]. Смотрите, как ловко ведет огонь Бирюченко! Страшные опустошения производят два орудия его барбета! Нужно отметить фейерверкера в приказе.
Подполковник, старый солдат, был в своей стихии и совершенно спокоен. Следил за боем, стоя в окружении нескольких офицеров и сорока навагинцев, назначенных в резерв, у церкви, расположенной в центре крепости. Священника отца Александра в храме уже не было. Он ходил вдоль банкетов с крестом в руках, подбадривая сражавшихся и не кланяясь жужжащим вокруг пулям.
— Иосиф Андреевич! Я не для того в крепости остался, чтобы наблюдателем быть. Отправьте меня в самое горячее место, — взмолился я.
— Что ж с вами поделать? Ступайте к гренадерам на 1-й бастион.
Я не сменил своего наряда. Как был в черкеске и папахе, так и остался. Офицерского мундира у меня не было, надевать солдатский, с чужого (возможно, мертвого) плеча не хотел. В крепости к моему виду за месяц привыкли. Глаза гарнизону уже не мозолил, хотя слухов обо мне ходило прилично. Когда подбежал к тенгинцам, меня приветствовали радостными возгласами.
У высоких плетеных корзин-туров почти в человеческий рост стояли стрелки. Выстрелил — спрятался, чтобы перезарядить ружье. Пулю не словил — стреляй дале. Снаружи постоянно рвались ручные гранаты, вызывая жалобные крики у нападавших. Три гренадера, как автоматы, перебрасывали через банк готовые к взрыву чугунные шары[3]. Их подавал из ящика и зажигал фитили унтер-офицер без нашивок за выслугу лет, делавший свою опасную работу без тени эмоций.