Сзади послышались первые выстрелы, очереди пока не долетали, но так долго не может продолжаться. Проклятый ствол! Снова переходим на бег. Выстрелы придают ускорение. Хочется жить.
Впереди возникла гряда небольших камней, ствол с плеча на землю — очередь по горному склону повыше и еще одна — поближе. Меняю пустой магазин в лифчик-нагрудник, полный — в автомат. Теперь меняем ношу: ствол пулемета в руку, автомат на плечо, легче не становится, вновь возвращаю ствол на плечо. Чтоб треснул тот, кто придумал такой тяжелый пулемет, хорошо хоть он разборный. Быстро догоняю Юревича, руки для подзатыльника заняты, потому вновь отвешиваю ускоряющий пинок.
Это действует, но только минут на пять. Главное, чтоб он не упал и не совсем не отказался идти. Тогда «кранты», его не бросишь, а сил тащить нет. Тогда нас «духи» нагонят быстро. Финалом будет короткая перестрелка, и придется себя любимого подорвать гранатой. А не хочется. Прямо жутко не хочется.
— Юрик, милый, давай скачками, быстрее! Пошел на хрен с подскоком и притопом. Жить не хочешь что ли?
Умоляющие глаза на грязном лице говорили, что хочет, но почти не может хотеть жить. Больше всего бесили эти хлюпающие сапоги, в которых он был как мальчик-с-пальчик и кот в сапогах одновременно.
Пули внезапно зарылись в каменистый склон совсем рядом. Вот это уже совсем плохо. Это уже полный абздец. Как они быстро бегут, гады. Видимо, преследователи спешат налегке.
Но эта «духовская» очередь придала силы и сержанту, и мне. Минут пятнадцать мы неслись как метеоры, с хрипом, с клекотом рваного дыхания в горле, слюна пересохла в запекшейся глотке. Сердце бешено рвалось из груди. Молотом бьет пульс в висках, ноги как чугунные, но бежать необходимо. Проклятый ствол! Бросить нельзя: пулемет без него — кусок железа, а запасного ствола в горах нет.
Не останавливаясь, разворачиваюсь и пячусь спиной. Даю очередь вдоль склона из автомата, зажатого прикладом под мышкой, не прицельно, но пусть «духи» сильно не спешат и не радуются добыче прежде времени.
До меня долетел вопль дикой радости Юревича.
— Наши! Вижу наших! Скорее, товарищ лейтенант!
Ну, вот, теперь он меня подгоняет…
Два бойца сидели и ждали нас на склоне, который резко переходил в обрыв к горной речушке.
Это был Дубино, земляк моего сержанта-недотепы, и Сайд — пулеметчик.
Тем временем наша рота нашла брод и перебиралась через реку.
АГС, поставленный на вершине с другой стороны каньона, издал несколько хлопающих звуков. Это ротный нас прикрывал, а это уже хорошо, просто отлично. Живем! Спасены!
Вот почему рота пропала из виду, они просто были в ущелье, и я их не видел.
Дубино набросился на Юревича.
— Ну, ты, уеб… к! Не позорься, сопли в кулак и вперед! Урода! Почему ствол у лейтенанта?! — И бац! — затрещина.
Что он мог сказать? В ответ — только плачущее хмыканье. Дубино — сержант поопытнее. Воюет на полгода больше чем я, бывал во многих переделках, и это меня успокаивает. Вместе обязательно выберемся.
— Сайд! Прикрывай наш спуск. Три-четыре очереди, с перерывами, и затем догоняй. Пять минут на все. Не задерживайся, мусульманин. Юревич быстро вниз! — отдавал я на бегу приказы бойцам.
Эх, теперь мне уже гораздо легче дышать и командовать.
— Товарищ замполит, отдайте ствол — я понесу, — приходит мне на помощь Дубино.
— Васька! Сколько раз говорить, не замполит, а товарищ лейтенант!
— Да какая разница.
— Большая! К тебе же подчиненные как к сержанту обращаются, а не как к командиру отделения.
— Ну и что, пусть хочь как обратятся, главное, чтоб я понял.
— Так положено по уставу. Ты же к ротному «ротный» не обращаешься?
— Нет, он за это в лоб даст.
— Вот видишь. Придется и мне тебе двинуть, может, поймешь.
— Да ладно, я запомнил.
— Не ладно, а так точно! Ты не Дубино, а дубина.
— Ну, так точно…
— Да не ну, а так точно!
— Ну, что вы прикапываетесь, а, товарищ замполит?
— Эй, Дубино, ты и есть дубина! Ну, какой ты, к черту, сержант!
— А я и не просился. Поставили, вот я и сержант, а вообще я пулеметчик, учебку не заканчивал, на сержанта не напрашивался.
— Отставить разговорчики, сержант.
— Ладно, отставить — так отставить, товарищ замполит.