По дороге Алехин с Липой беспрепятственно проехали три блокпоста: два — ополченцев, и один — российских десантников. Ополченцы загорали на травке. Десантники, голые по пояс, играли в волейбол. Откуда-то совсем издалека раздавались частые разрывы. «Как в Чечне, — подумал Алехин. — На “Град” или “Ураган” похоже».
Война приближалась. Надо было торопиться.
— Вот смотри, смотри, Юра! — крикнула вдруг Липа, показывая рукой на проезжавший встречный старинный микроавтобус-«рафик». — Пидарас поехал!
— С чего ты взяла? — отвлеченно спросил Алехин. — Они разве на Донбассе водятся?
— Это он, Тихоненко, гандон штопанный, маму сбил! Она с тех пор почти не ходит.
Липа в деталях поведала Сергею, как двадцать лет назад водитель маршрутки, курсирующей и по сей день между Торезом и Донецком, на пешеходном переходе сбил маму. Этот Тихоненко оказался к тому же еще и нетрезвым. Завели дело. Ждали суда. У Тихоненко была жена и двое детей. Водила был бедным, и денег откупиться от иска у него не было. С работы его тут же выгнали. И вот, когда мама вернулась из больницы, он принялся каждый день приходить к ним домой.
— Придет, сядет перед дверью на коврик — и сидит, как собака, — рассказывала Липа. — Уж все соседи привыкли. Лифта в доме нет. Пятиэтажка. Так те, которые на верхних этажах живут, чуть ли не перепрыгивали через него. А мы-то на втором. Сидит так и молчит. Я из школы иду, а он перед дверью. И молчит, как немой. Принес бы денег или в магазин сходил, на рынок съездил. А он сидит и сидит, как памятник на острове… этом, как его… ну, Масленицы, что ли… ну, по телевизору…
— Пасхи?
— Да, точно, Пасхи. Попутала я, — рассмеялась Липа. — Масленица — это с блинами. Мама уже стала на костылях ходить, а он все сидит и сидит. Каждый Божий день. Часами. Маме жалко его стало. Она его то борщом угостит, то чайком. А в праздник так еще и рюмочку нальет. В общем, до суда не дошло. Мама разжалилась. Забрáла заявление.
— А почему пидарас-то? — спросил Алехин. Он не любил, когда свидетели путаются в показаниях.
— Так я об этом как раз. Когда мама уже стала ездить в город, она, как все, на маршрутке ездила, — продолжила Липа. — А Тихоненко на работу вернули. Прикинь. На ту же маршрутку. Так вот он потом все время с мамы деньги за проезд брал. И с меня брал, козлина. Я в школу, когда не успевала пешком, так две остановки на его проклятой маршрутке ехала. И недавно к маме ехала на нем, так взял двадцать гривен, не постеснялся. Рубли брать не стал, патриот хренов.
— Да, действительно, пидарас, — согласился Алехин.
Подъехали к маминой пятиэтажке. Сергей сказал, что постоит внизу. Когда надо будет, за вещами поднимется.
— Ты мне в окошко покричи, — сказал он. — Квартира какая?
— Двухкомнатная. Санузел зато раздельный.
— Да нет. Я спрашиваю, номер какой?
— Тридцатая, — засмеялась Липа. — Опять я туплю. Завóшкалась совсем.
С этими словами Липа скрылась в доме.
Как только Алехин остался один, опять накатило. Совсем явственно прозвучал голос Лены — точно, ее голос. Словно просит о чем-то. Он даже обернулся. Слов не разобрал, хотя… нет, разобрал — понял, о чем просит, и — сразу забыл. Как отрезало.
Алехина вдруг охватило необъяснимое волнение. Чувство, с которым он прежде почти не сталкивался. Чувство это росло и распирало его изнутри. Он вдруг остро ощутил, что надо срочно что-то делать, куда-то пойти. Словно зовет его что-то. Но что и куда? Мысли в голове совсем перепутались. Он присел на порог раскрытой двери «Патриота».
В этот момент дверь дома открылась, и Липа с расстроенным видом вышла на улицу — у мамы, оказывается, давление подскочило. Переволновалась из-за предстоящего отъезда. Лежмя лежит. С котом на животе.
— Рыжик мурчит и лечит ее, а она головы поднять не может, — пожаловалась Липа. — Я думала, придуряется. Померили — сто восемьдесят на сто двадцать. У меня верхнее выше ста двадцати не поднимается. А у нее нижнее — сто двадцать. Нельзя ее никуда везти. Щас таблетки приняла, подождем.
Липа сказала, что останется с мамой, по крайней мере, до завтра и что Алехин может ехать во дворец или куда ему вздумается, а утром они созвóнятся.
— Не могу Белкину дозвониться, — добавила она. — Сигнал есть, а оба его телефона вне зоны. Если увидишь, скажи ему, что я у мамы осталась. На ночь. Он тебе поверит.
Они попрощались. Алехин сел в машину, включил двигатель и поехал. Как робот. Он не понимал, что делает. И остановиться не мог. Словно машина сама все делала за него, а он просто изображал водителя. В какой-то момент Алехин решил, что это сон. Закрыл глаза, открыл, но… продолжал ехать. Он попытался остановить машину — и не смог. Тормоза отказали, передачи не двигались, двигатель не отключался. Голова закружилась. Алехин потерял сознание.