— Не отказывайся.
Тина не понимает всей катастрофы ситуации.
— Да уж, куда мне деваться. Но одно дело я, другое ты. Ты — полноправный член общества. У тебя есть право создать свою семью.
— У меня есть право выбора.
Она настроена решительно. Влюбленность затмевает здравый смысл напрочь.
— У тебя есть, у меня — нет.
— Ты разлюбил меня?
Она снова переводит разговор на это. Если сказать «да» — это будет неправда. Если сказать «нет»…
— Да.
— Это чушь несусветная! — Майя не переставала возмущаться поведением брата.
— Его можно понять… Майя… но мне обидно, до чертиков! Дежавю. Он поступил ровным счетом так же, как сделал это Женя. Значит, причина во мне.
— Причина в том, что он дурак.
Майя весь вечер сидела у Тины, пытаясь ее успокоить.
— Не могут быть все дураками, а я одна умной.
— Могут. Ты не только умная, но и привлекательная. При этом сильная и целеустремленная личность.
— Я — эгоистка.
— Да, но в хорошем смысле этого слова.
— У этого слова нет хорошего смысла. — Тина не знала, злиться ей на Сашу, обижаться или пытаться понять. Копалась в себе, будто была в чем-то виноватой.
— Ты психолог — тебе лучше знать про смыслы. А я тебе скажу, что я лучше знаю своего брата. Он каким был чумным, таким и остался. У него неадекватный взгляд на мир и людей. Но, тем не менее, внутри он порядочный и добрый. Все, что он говорит — это внешняя оболочка. Не слушай. Перебесится и сам прибежит. Только не бросай его.
— Майка, он снова начал демонстративно избегать меня.
— Ничего, я с ним еще поговорю.
— Как Женя.
— Они, конечно, чем-то похожи… Но он не Женя. Все будет в порядке.
Часть 3. Профилактика. Глава 2
— Я говорил, что не надо было брать его в штат на постоянной основе! Мы сами пытаемся себя обмануть. — Захар Ломов сидел за столом нахмурившись. — Если бы мы изолировали его как предполагалось вначале, он не травил бы себя наркотой, прячась от видеокамер в душевой кабинке.
Петр Гольдштейн прохаживался мимо стола — направо, потом налево, потом снова направо… А Ломов продолжал:
— Надо было уже давно запретить эти поездки вниз. Яблоко от яблони, знаешь ли… Никому из них нельзя доверять. А лучше вообще, закрыть за перевозку наркоты через кордон. Ты уверен, что он не взялся за роль курьера? Если в отделе наркотиков узнают, что мы его покрываем, то не только он не удержится за свою карточку.
Петр Гольдштейн знал, что Ломов откровенно недолюбливал нижних. Было за что — три огнестрельных ранения. Все же не удержался, чтобы не возразить.
— Привязать как теленка и загонять в Центр управления по мере надобности. Мы приняли совместное решение, и ты, между прочим, согласился с этим. Привязать, не посадить в клетку. Разницу понимаешь? — Он остановился напротив Ломова, пробуравливая его взглядом.
Ломов скорчил недовольную гримасу, а его молчание позволило Гольдштейну развить тему:
— Пока что я контролирую каждый его шаг. И все практически нормально, за исключением этой галлюциногенной дряни. Он человек, не меньше человек, чем ты или я. У него есть слабости, и еще хорошо, что эти слабости — не жадность и желание сделать из себя идола. Представь, сколько в нем генного мусора. — Дальше Гольдштейн говорил, чеканя почти каждое слово: — Про небору — поговорю. К ней — только психологическая зависимость. За решетку надолго не закроешь, а доверие парня потеряешь.
— Да, конечно, он хороший парень, но почему-то не всех хороших парней снизу перетягивают сюда. Ты не задумывался, почему? — Ломов был непреклонен. Задавая вопрос, откинулся на спину кресла, на котором сидел и сложил руки крест-накрест.
— Почему же?
— Это прецедент, если можно одному, почему нельзя другим? Если пойти по такому принципу, разрушится вся система. — Как многие из старых вояк, он был предан системе, будто близкому человеку, и готов был пожертвовать многим для обеспечения ее безопасности.
Петру Гольдштейну не сложно было предугадать, что он скажет дальше.
— Потому что не существует критериев для определения «хороший парень», — продолжал Ломов. — Каждый по своему хорош. Не так ли? Рейтинг удерживает порядок. Каждый знает свое место. Рейтинг дает здоровую конкуренцию и прогресс. Ты отпускаешь его вниз и не боишься, что он сболтнет там лишнее?
— Не отпускать вниз — это такое же лишение свободы, как закрыть в клетке. Он все понимает. — Петр Гольдштейн одернул руку, потянувшуюся за ухо и продолжил с новым рвением. — Нужно найти ему какое-то другое применение, отвлечь что-ли. Занять. Чтобы он почувствовал ответственность за других, свою причастность. Чтобы не думал, что он изгой, не такой как все.