— Донован! Стол!
Стулья исчезают, разлетаясь подобно галактикам, стол будто растворяется. Фигуры Донована, Силача, Ищейки и остальных переходят в красный спектр. Фудир знает, что это означает. Его разум распадается на части. Он слышит смех, похожий на шелест засохшей осенней листвы. Силач слева и Ищейка справа уже вне досягаемости, но он бросается вперед, тянет руку — и…
…И его рука касается горки соломы посреди стола. За ним сидит только он. Соломинки, подкрашенные на концах, накиданы без всякого порядка. Фудир колеблется, тянется и так осторожно, словно обчищает карман, берет с верхушки ярко-красную. Он держит ее перед собой в ожидании, не осыплется ли конструкция.
Она не разваливается, и он с улыбкой тянет вторую. Эта по краям зеленая и, должно быть, вылезла из-под двух других. Его рука не дрожит, горка не падает; с удовлетворением он откладывает соломинку в сторону.
Так он достает их с полдюжины, но вдруг поверхность столешницы становится зеркальной, и он не может отличить настоящие соломинки от отражений.
— Так нечестно, — говорит Фудир.
Он тянет руку — и…
…И Ищейка берет очередной пазл картины-загадки из груды на столе. На мгновение его охватывает тревога, не рассыплется ли груда потому, что он потревожил пазлы. Но для картины это не имеет значения, и он успокаивается. Граница почти закончена, и он ищет место, куда ляжет последний пазл. Он задается вопросом, чем в итоге станет рисунок, и пытается угадать целое по намекам, появляющимся на краях. Возможно, деревья. Ручей или река. Пасторальный пейзаж? Он работает без образца. Какой смысл в игре, если решение уже перед глазами?
Вдруг цвета блекнут и все пазлы становятся одинаково серыми.
«Так нечестно», — бормочет он, хотя становится еще интереснее.
Он тянет руку — и…
…И Донован переставляет советника.
— Джабуб, — объявляет он и садится, чтобы изучить расстановку. Красные поставят мат через двадцать пять ходов. Почему-то он знает это, но не удивляется.
Перед ним классическая доска для игры в шаХматы. Без модернистских нововведений, простое поле боя с красными и черными клетками. Игра в самом разгаре. Его император неподвижно стоит на центральном квадрате родного ряда, миньоны наступают вперед в комплексной взаимной поддержке. Советники на флангах и прыгающие гончие играют в связке с принцессой, хотя крепости еще ждут на краях боевой линии. Но вражеская принцесса доминирует в центре поля с неплохими шансами женить своего принца и ведет обоих гончих вперед. Появляется общая картина. Расстановка шаткая. Один неверный ход — и все рассыплется в хаос. «Словно горка соломинок», — приходит на ум забавное сравнение.
Он решает сделать ход, но, когда пытается взять советника, тот не поддается. Вместо этого, один миньон изменяет цвет с красного на черный и превращается в гончую. Над доской расстилается туман войны, скрывая вражескую принцессу и заволакивая чужие ходы.
— Так нечестно, — говорит он безымянному и невидимому противнику.
Он тянет руку к другой фигуре — и…
…И это не совсем подходящее слово. Слово из трех букв «_______, как чертополохов небоскреб». Педант чешет голову и своими ломкими ногтями расцарапывает кожу до крови. На столе стоит голокуб, каждая сторона которого длиной с руку. Педант сидит в светлом патио, выходящем на декоративный сад с зелеными кустарниками и белыми бетонными скамейками.
«Горячие Сады старого валентнианского дворца, — мгновенно узнает он пейзаж, — до того как его разграбили „Бедные Пете“». Красивое место, чудесный вид. К жизни валентнианского тирана можно привыкнуть, если не задумываться о том, как она коротка.
_______, как чертополохов небоскреб. Педанту кажется, что он должен знать это слово. Но в слове «хлипкий» больше трех букв. Он вспоминает, что старый диалект жунгво еще встречается в чертополоховой версии галактического и в нем используются особые символы. Нгап нгап гунг? Три символа, а среднее нгап сойдет за четыре последние буквы в Гиннунгапе на Мире Фрисинга: 230 вниз. Где жар встречается со льдом.
«О, до чего умно!»
Но когда он сверяется со списком, то обнаруживает, что все подсказки написаны тантамижским шрифтом. Он вздыхает, поскольку даже в лучшие свои дни язык насчитывал двести сорок шесть букв. И ему непонятно, как прочитать некоторые из них, например 
. Говоря по правде, 
сами по себе не буквы, а лишь модификаторы