— Слушаюсь, — неуверенно отозвался полковник и совершил незаконченное движение плечами, будто собирался уйти, не двигаясь с места.
— Сегодня же с копией письма делегировать представителей Совета и ЦВИКа в Петроград к Керенскому! Включить в комиссию самых серьезных дураков Севастополя. Остальные должны создать грандиозную комиссию. Грандиозную. Но совершенно секретную. Эта комиссия совершенно тайно должна будет обследовать резиденции всех Романовых и близких к ним лиц. Секретно, Верховский. Так, чтобы весь Крым знал и смеялся. Теперь вы все поняли?
— Теперь я все понял, — улыбнулся Верховский улыбкой гимназиста, догадавшегося, что корень из четырех — два.
— Идите. А вы, мичман Берестов, задержитесь на минутку. У меня будет к вам другое задание.
— Ну и как у вас дела? — спросил Колчак, усаживаясь в кресло и показывая Беккеру на соседнее. Садясь, адмирал нажал какую-то невидную для Беккера кнопку, потому что тотчас же отворилась дверь и вошел матрос в белой блузе с подносом, на котором стояли две рюмки, хрустальный графин с коньяком и черная пузатая бутыль.
— Рюмку коньяка, лейтенант? — спросил Колчак, показывая движением руки поставить поднос на столик.
— Благодарю вас, — сказал Коля.
«Что ему нужно от меня? Конечно, не исключено, что адмирал нуждается в преданных людях — достаточно заглянуть в исторические труды, чтобы понять: ни один великий полководец не входил в историю, не окружив себя заранее верными маршалами. Именно умение отыскать этих будущих соратников и есть главная черта таланта покорителя вселенной».
— А я побалуюсь виски, — сказал адмирал, сам наливая себе из черной бутылки, и в Коле возникла жгучая зависть и обида — обида была от той легкости, с которой Колчак, видно, берегший виски, а коньяк имевший в избытке, не удосужился предложить рюмку — одну маленькую рюмочку Коле.
«Жалко, — неожиданно подумал Коля, — жалко, что у меня нет собаки, я бы приходил домой и ее бил», — и он улыбнулся этой детской и очень правильной мысли.
— Вы хотели что-то сказать? — спросил Колчак.
— Нет, ваше превосходительство.
— Давайте договоримся, Коля, — сказал Колчак, — когда мы на людях — я принимаю только формальное обращение мичмана к вице-адмиралу. Но здесь, вдвоем, без свидетелей… Ваше здоровье.
Коля поднял рюмку и заметил, как дрогнула его рука.
Адмирал назвал его Колей. Это не было галлюцинацией.
— Допивайте, допивайте, — сказал Колчак добродушно. — В такое трудное время доверие — основная связь между людьми. Все остальное слишком опасно — ни страх, ни деньги не могут обеспечить длительную преданность — преданность в страшные дни всеобщего предательства. Доверие! А доверие должно быть взаимным!
— Вы не спрашивали меня…
— Зачем? Чтобы заставить тебя лгать? А так твоя маска оказалась прозрачной, и контрразведка полковника Баренца за полдня узнала о тебе столько, сколько ты знаешь о себе сам.
Коля хотел подняться, но Колчак уловил движение, сказал жестко:
— Сиди. Умел врать, умей и слушать. Почему взял документы Берестова?
— Он мне сам их дал, ваше превосходительство!
— Меня зовут Александром Васильевичем, и наш уговор я не отменял. Когда же он успел их тебе дать?
— Я видел его перед бегством. Перед бегством в Румынию. Он хотел, чтобы я передал их его тете. Но тетя умерла, а документы остались у меня.
— Он жив?
— Нет, он погиб. Я бы не посмел взять бумаги живого человека.
— Бунтовщиков испугался?
— Как я могу доказать каждому пьяному матросу, — сказал Коля, — что я такой же русский, как он?
— Разумно. Но чтобы больше мне не лгать. Никогда. Ты хочешь еще что-то сказать?
— Нет, Александр Васильевич.
— Почему ты оказался в Севастополе? Почему дезертировал?
— Здесь тоже делаются дела, Александр Васильевич. Вы смогли бы провести такие дни в феодосийской глуши?
— Я действую иначе. Виски хочешь?
— Нет, спасибо.
— Ты неглуп. Ты догадался, что это моя последняя бутылка. Не посылать же авизо в Одессу? Ладно, Беккер… или фон Беккер?
— Просто Беккер.
— Разумеется, просто — вариант с «фон» годился только до войны. Мне надо, чтобы ты немедленно выехал в Ай-Тодор. Знаешь, где это?
— Разумеется.
— Поедешь туда инкогнито. Отвезешь мое письмо вдовствующей императрице. Оно никому не должно попасть в руки. Только императрице. От этого зависит судьба России, которая тебе, Коля, не должна быть безразлична.
— Когда выезжать? — Коля поднялся.