На углу Нахимовского проспекта Мученика встретил рабочий Мигачев, который намеревался доложить на ячейке партии социал-демократов о бумагах Николая Николаевича, которые он как член комиссии тридцати трех прочел, но не знал, что делать дальше. Мученику некуда было бежать. Поэтому он постарался забыть о Раисе и, обняв передового, но еще политически малоразвитого рабочего за плечи, повел по проспекту, раскланиваясь с прохожими, потому что многие знали в лицо столь известного политика.
Автомобиль уже стоял у дома. Ждал его за углом, чтобы не привлекать внимания. Шоффэр, старослужащий матрос Ефимыч — человек пожилой, солидный, громоздкий, отличавшийся презрением к опасности и крайней флегматичностью, — уже привык к поездкам с Колей и сам облекал их в покровы тайны, придумывая всем конспиративные клички. Коля без труда принял эти правила игры.
— Поздравляю, — сказал Ефимыч, — с новой звездочкой.
— К старухе? — спросил он, усаживаясь на заднее сиденье.
Старуха означала, как нетрудно догадаться, вдовствующую императрицу.
— Нет, сначала вызывает король, — прошептал шоффэр.
Король означало Колчака. Ефимыч дал ему эту кличку, потому что хотел, чтобы вице-адмирал хотя бы в условном языке был выше всех.
Коля поглядел на часы. Был уже шестой час.
— Мы не успеем в Дюльбер, — сказал он.
— Мое дело передать приказ.
Поехали к Александру Васильевичу на квартиру, что он снимал для Темиревой. Считалось, что Ольга Федоровна о ней не подозревает. По случаю недавнего приезда возлюбленной Александр Васильевич был в элегическом настроении. Что не отвлекало его от дел.
Вестовой принес поднос — на нем стояли коньяк и виски. Колчак бросил быстрый взгляд на Колю, вспомнил, потом улыбнулся тонкими губами и спросил:
— Коньяк, виски?
Положение Коли изменилось. И он, оценивая слова адмирала, сказал:
— Виски, только немного.
— Как далеко зашел ваш роман с княжной Татьяной? — спросил Колчак.
— Я хотел бы, чтобы он зашел дальше.
— Учтите, Берестов, в нашем революционном Отечестве звание «княжна» лишь недостаток, гиря на ногах.
— Я должен предложить ей руку и сердце?
— Ах, стервец! — засмеялся Колчак. — Впрочем, почему не попробовать?
— К сожалению, — сказал Коля, — я не пользуюсь расположением княжны.
— А она вашим?
— Ни в коем случае! У нее кривые ноги.
— И это вас остановило?
— Вот именно, Александр Васильевич.
— Ну ладно, ладно, не дуйтесь. В конце концов, меня не интересуют ваши любовные дела — хотя я хотел бы, чтобы вы познали любовь.
— Спасибо.
— Не иронизируйте, лейтенант. Я сам люблю и не стыжусь этого чувства… Перейдем к делу. Вы смогли убедить Джорджилиани и соглядатаев из Ялтинского Совета, что увлечены только княжной?
— Я старался.
— Пустые слова, свидетельствующие о провале.
— Нет, не о провале. Татьяна сама увлеклась черными усами тюремщика Джорджилиани.
— Сказочное совпадение!
Коля отхлебнул крепкого душистого виски. Он слышал о том, что виски положено пить с содовой, но так как Александр Васильевич пил его просто, как водку, он не посмел спросить о воде.
— Ваш поздний визит не вызовет подозрений?
— Надеюсь, что Джорджилиани поможет мне. Он добродушен и невнимателен, как поющий соловей.
— Отлично. — Колчак налил себе вторую рюмку. — Я передаю вам письмо, Берестов. Надеюсь, это последнее письмо. Вы проследите, чтобы государыня сожгла его при вас.
— Как всегда, — сказал Коля. — Голова у нее работает четко.
— В письме уточняются детали совещания. Согласие императрицы получите устно. Чем меньше будет бумажек, тем безопаснее.
Колчак поднялся и с бокалом в руке подошел к окну, откуда открывался вид на порт. Там перемигивались огоньки, слышно было, как урчали паровые сердца грузовых кранов и лебедок, доносились гудки и свистки пароходов и боевых кораблей. Порт был оживлен даже более, чем днем, потому что ночью любой звук и свет усиливаются.
— Подойдите, Коля, — сказал Александр Васильевич. — Смотрите и слушайте. Это последний день перед великим походом. И от его исхода зависит судьба каждого матроса, судьба ваша, судьба капитанов, кораблей, наконец, судьба моя и судьба России. А начало зависит от тайны. А тайну во всем ее объеме знаю лишь я. Долю ее, достаточно важную для того, чтобы все погубить, знаете и вы, мой юный друг. Так что даже если вы попадете в лапы социалистов или матросов, если вас будут пытать и убьют — вы должны молчать. Вы поняли, лейтенант?