— Я возьму это, Ваду́, — сказал Арунис. — Избавьте меня от его... опекунов. Быстро.
Когда Ваду́ отослал несчастных техников из коридора, Арунис подошел вплотную к стеклу. Он мельком взглянул на Драффла, своего бывшего раба; и на Ускинса, который еще глубже забился в кусты, когда маг поймал его взгляд. Его пристальный взгляд дольше задерживался на Герциле, а еще дольше — на Пазеле и Таше. В его глазах не было злорадства. Несмотря на голод, который всегда был частью его, он казался почти безмятежным.
— Мы по-настоящему не разговаривали, — сказал он, — уже несколько месяцев. С того дня на бушприте, Паткендл — ты помнишь? После этого было так мало возможностей. Я признаюсь, что хотел поговорить. Конечно, у меня был Фелтруп — и ты, Ускинс, после того, как капитан поручил тебе прислуживать мне и держать меня под наблюдением. Ты же вряд ли забудешь эти разговоры, не так ли, Стьюки?
— Я не сделал ничего плохого, — всхлипывая, сказал Ускинс. — Я был хорошим.
— Вы можете пробыть здесь долго, — сказал Арунис остальным. — До тех пор, пока Бали Адро продолжает платить за это учреждение, за этот пережиток его былой славы. Я не думаю, что мы встретимся снова; ни в какой форме, которую вы бы узнали. Поэтому я хочу поблагодарить вас. Конечно, вы не поймете этого, но вы были... необходимы. Эта долгая, очень долгая борьба была необходима.
— Ты так говоришь, — сказал Чедфеллоу, — словно имеешь в виду, что эта борьба была необходима для какой-то цели, о которой ты долго мечтал. Для чего-то жестокого и фантастически эгоистичного.
— Да, — сказал Арунис, явно довольный. — Значит, ты все-таки немного понимаешь. Вы все думаете, что сражаетесь со мной, но это не так. Вы сражаетесь за меня, как рабы-гладиаторы сражаются на ринге во славу императора. И так было всегда. Эти столетия битв, поисков способа, которым можно было бы выполнить задачу, гонки за другими к финишной черте. Современные сражения и сражения ваших предков, Дунарад и Сурик Роквин, Янтарные Короли, бектурианцы, селки. Рамачни и Эритусма Великая. Все для моей пользы, моей славы. И теперь наступил последний шаг, и я благодарен.
Девять человек могли только пялиться. Таша знала, что безумие существа перед ней достигло какого-то нового и отвратительного порога. Он не лгал, не подшучивал. Он действительно прощался с чем-то — с ними и с тем, за что, как он решил, они боролись.
— Этого не случится, — сказала Таша. — Ты меня слышишь? То, что, по-твоему, должно произойти — этого не произойдет. С тобой никого нет, кроме рабов, служащих тебе из-за страха. Ты не можешь повернуться спиной из-за опасения, что кто-нибудь вонзит в нее нож. Но мы сильнее. Мы есть друг у друга. Ты один.
Если Арунис и услышал ее, то не подал виду. Он поднял руки перед лицом, как будто обрамляя картину.
— Я вознагражу вас, — сказал он. — Когда все остальное исчезнет, сгорит дотла, превратится в тепло и свет, я сохраню образ ваших лиц такими, какими вижу их сейчас. Мои враги, которые чуть не убили меня. Мои последние коллаборанты. Я буду помнить вас в грядущей жизни.
— И я помогу вам вспомнить, Мастер, если вы пожелаете, — внезапно сказал Фулбрич. Его голос был мягким, но, тем не менее, встревоженным. — Я буду там с вами, как вы мне и сказали. Я буду продолжать помогать вам своим умом, своими навыками. Да, Мастер? Я помогу вам на всем пути туда и за его пределами. Не так ли?
Арунис скользнул взглядом по Фулбричу и не сказал ни слова. Взяв цепочку у Ваду́, он повел тол-ченни по коридору и скрылся из виду. Фулбрич поспешил за ним. Открылась и закрылась дверь.
Ваду́ посмотрел на пленников-людей. Его голова взволнованно подпрыгнула.
— Хотел бы я знать, почему он настаивает на компании сумасшедших, — сказал он.
Визит чародея заставил их замолчать. Для Таши слово коллаборанты пробудило какое-то скрытое чувство, смесь вины и ужаса, которую ее сознание не могло объяснить. Она предполагала, что маг и Сирарис были в сговоре с того дня, когда ожерелье ее матери, так долго находившееся в руках Сирарис, ожило и чуть не задушило ее. Но ее тошнило и приводило в ужас то, что оба, возможно, были связаны с ее семьей еще до ее рождения.
В ее голове все еще бродили эти мрачные мысли, когда собака села с испуганным тявканьем: первый звук, который она издала с момента своего появления. Последовали другие голоса: громкие, сердитые голоса длому, приближающиеся. Мистер Ускинс взвизгнул и метнулся в кусты.
Внутри Института происходил какой-то спор или противостояние. Затем внезапно толпа, почти орава, ворвалась в коридор. Старых наблюдателей-за-птицами оттеснили в сторону, когда тридцать или сорок новоприбывших прижалось к стеклу.