Герцил впился взглядом в Ташу. Казалось, его так и подмывало встать и выйти из комнаты. Но постепенно его взгляд смягчился, и, наконец, он тяжело вздохнул.
— Да, говорил, — сказал он. — В течение нескольких лет они тщетно пытались завести ребенка. Клорисуэла теряла их довольно рано, вместе с большим количеством крови. Твой отец сказал, что это случилось четыре раза.
Таша закрыла глаза:
— И что случилось потом?
— Они перестали пытаться, перестали осмеливаться жить как муж и жена. — Герцил глубоко вздохнул. — И да, это было тогда, когда он… получил Сирарис.
— Купил ее, — сказала Таша.
Герцил покачал головой:
— Она была, как тебе правильно сказали, подарком императора. Но это еще не конец истории, Таша. Твоя мать ничего не знала о Сирарис. Но Клорисуэла действительно еще раз пришла к Исику со странной надеждой. И хотя акушерки сказали ей, что это будет опасно, они попробовали еще раз. Ты стала результатом.
— После четырех неудач? — сказала Таша, ее глаза увлажнились. — Ты поверил ему, когда он сказал тебе это?
— Я верю в это по сей день, — сказал Герцил.
Все были неподвижны. И снова по круглым щекам Марилы потекли слезы. Таша сглотнула. Покончи с этим, подумала она. Заставь его сказать это, пока можешь.
— Вы рассказали мне, что произошло в фургоне. Но есть еще один момент, которого я не помню. Что я сказала, когда мы впервые вошли в ту деревню? Когда мы увидели тол-ченни и узнали, что случилось с человеческими существами?
— Мы все были потрясены, — быстро сказал Герцил, — и мы все говорили глупости. Я ожидаю, что никто из нас не помнит точно, что слетело с твоих губ.
— Что твой нос говорит тебе об этих словах, Нипс? — сказала Таша, печально улыбаясь.
Нипс заерзал:
— Иногда я не могу сказать.
— Ну, а я могу, — сказала Таша. — Ты лжешь, Герцил. Я думаю, ты точно помнишь, что я сказала. — Она повернулась к Пазелу. — И ты, я уверена. Последнее ясное воспоминание: ты смотришь на меня. Как будто я только что сказала тебе, что убила ребенка. Я не могла требовать честности, когда мы все играли в шарады с Арунисом и Фулбричем. Но с этим покончено, и я хочу услышать правду.
— Таша...
— Сейчас.
Остальные обменялись взглядами. Они все обсуждали это; она могла видеть понимание в их глазах. Наконец Герцил прочистил горло.
— Позволь мне, — внезапно сказал Пазел. Он встал с кровати и потер лицо рукой. Она вдруг подумала, каким старым он выглядит, как потери и опасность высосали из него кровь ребенка, из них всех. Он был молод и стар одновременно. Он взял ее за руки.
— Ты сказала: Я не хотела. Этого никогда не должно было случиться. А потом ты спросила, верю ли я тебе. Это все.
Таша почувствовала, как ее окутал холод, подобный внезапному наступлению ночи. Она почувствовала, как хватка Пазела усилилась, но это ощущение было где-то далеко. Воздух, говорили они, дайте ей воздуха, отведите ее к окну. Она, спотыкаясь, шагнула вперед и оперлась на подоконник.
На мгновение она почувствовала себя лучше — достаточно хорошо, чтобы произнести одно из соленых морских ругательств своего отца и с облегчением услышать их смех. Затем она подняла глаза и посмотрела в окно.
Масалым мерцал перед ней в полуденном зное. Но это было не то же самое место. Нижний Город бурлил жизнью — люди, длому, меньшее количество других существ, которых она не могла идентифицировать. Тысячи людей занимались своими делами, дома были добротными и жизнерадостными, на окнах стояли цветочные ящики, во дворах росли фруктовые деревья, по улицам грохотали тележки, запряженные собаками или ослами. Дети-люди и дети-длому играли, сбившиеся в кучу на школьном дворе. Старый длому сидел рядом со своей старой женой-человеком и кормил птиц на площади.
Таша моргнула, и тени стали длиннее. Теперь повозки тянули люди, прикованные цепями к повозкам, другие люди были скованы в рабочие бригады или прикованы к деревянным столбам на площади, где минуту назад сидела пара. Лица длому были такими же жесткими, как кожаные плети, которыми они размахивали. Несколько людей все еще были хорошо одеты: те, что несли младенцев-длому или держали зонтики над головами длому.
Таша моргнула еще раз, и наступила полночь. Город был в огне. Длому бродили по улицам соперничающими бандами, нападая друг на друга, нанося удары ножом, перерезая глотки. Толпы выбегали из разбитых дверных проемов с охапками награбленного, вели пленников, подгоняя их кончиками мечей — плачущих девушек-длому в ночных рубашках. Люди ужасе метались, низко пригнувшись к земле. Они носили лохмотья, если вообще что-нибудь носили.