— Тогда мы в ловушке, — сказал Фелтруп, ужинавший вместе с Майетт. — Если только они не вернут экипаж обратно и не отпустят нас в залив.
— Мы в ловушке, — согласилась Энсил. — На верхней палубе сотня длому, по крайней мере, и вокруг порта в пять раз больше. А днем корабельные мастера, портовые рабочие, инспекторы осматривают каждый отсек и каюту. Нам не вырваться с боем из Пасти Масалыма, даже если бы все люди сражались на нашей стороне. Я сомневаюсь, что мы смогли бы справиться с речными машинами, воротами, шахтами и водосбросами, не разрушив корабль в результате проб и ошибок. Нет, по морю никуда не деться. Если мы и покинем этот город, то сделаем это без «Чатранда».
Майетт не смотрела на нее.
— Что говорит лорд Талаг? — угрюмо спросила она.
Энсил заколебалась, и тогда Майетт действительно посмотрела на нее с определенным проблеском понимания.
— Ты пропустила встречу на нижней палубе, — сказала она. — Ты была в большой каюте со своими настоящими друзьями. Конечно.
— Я сражалась с чародеем, — сказала Энсил. — Ты знаешь, куда они пошли?
Майетт кивнула.
— Да, в безопасное место. Даже собаки не смогут их там унюхать. Но Энсил: я не пойду туда с тобой и не скажу тебе, как его найти.
Энсил опешила.
— Сестра, — сказала она, — все изменилось. Возможно, ты этого не поняла? Арунис в союзе с правителями города. Они выполняют его приказы, или бо́льшую их часть. Мы не можем ссориться между собой. Твой любовник обвинил меня в измене, и это правда, что я его ослушалась. Но сейчас все это неважно. Гибель надвигается на нас, как огромная волна, Майетт. Мы должны помогать друг другу подняться повыше, иначе нас смоет в океан.
— Все изменилось, — кивнула Майетт, — и я изменилась вместе со всем. Твоя измена для меня ничего не значит, как и твое положение, или мое, или все старые устаревшие понятия о чести. Пусть наши собратья-ползуны помогут друг другу спастись от волны, если они смогут найти в себе желание это сделать. Я не хочу участвовать в этой борьбе. Я одна.
Для икшеля последнее утверждение было близко к ереси. Энсил изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал ровно и тихо.
— Убежище ждет нас, сестра, — сказала она.
— Мы никогда его не достигнем, — сказала Майетт, — и они... они этого не заслужили.
Ее взгляд был непреклонен, и сердце Энсил упало. Майетт боготворящая стала Майетт безразличной. Она не сбежала, как Таликтрум, но все равно изгнала себя. Клан распадается; глупость и самообман будут их эпитафией.
— Но, сестра...
— Я больше никому не сестра.
Энсил не могла собраться с силами, чтобы возразить. Но Фелтруп, который таращился на Майетт, разинув рот, встряхнулся и оторвался от своей еды.
— Теперь смотри сюда, — пропищал он. — Ты обязана своей жизнью Дому Иксфир.
— Не читай мне нотаций, грызун, — сказала Майетт с едким смехом. — Я знаю свои долги, все в порядке.
— Помолчи, ты очень мало знаешь, — сказал Фелтруп, его рот так сильно скривился, что с его усов полетели крошки. — У тебя есть претензии к Таликтруму. Это ясно, как синяк на твоем лице. Тише, тише! У тебя нет претензий к Энсил, которая проявила к тебе только доброту. И ты не имеешь права уничтожать клан, который тебя вырастил. Не имеешь права ни по законам вашего народа, ни по морали, которая объединяет все пробудившиеся души.
— Ты слишком много читаешь, — сказала Майетт.
— Клан, экипаж, колония крыс: они ни благословлены и ни прокляты, ни избраны и ни изгнаны. Но они — твоя семья. Некоторые их них плохо с тобой обращались. Что с того? Остальным нужна твоя сила и больше мудрости, чем ты показала.
Что случилось с Фелтрупом во сне? спросила себя Энсил. Он дрожал и нервничал, как всегда, но в то же время говорил с восторженной уверенностью, не прерывая зрительного контакта с Майетт.
— Ты им нужна, — сказал он, — и это важнее, чем твои раны и боль. Только это имеет значение.
— Они меня презирают, — сказала Майетт. — Они отняли десятилетия моей жизни и вернули только презрение.
— А у меня они ничего не забрали? — Фелтруп продемонстрировал свою искалеченную переднюю лапу. — Они заперли меня в трюмной трубе, чтобы я задохнулся. Но они и спасли меня — от моей семьи, от моих больных родственников-мутантов, от тех, кто откусил мне три дюйма от хвоста. Я грыз этот обрубок, Майетт — снова грыз его до крови, каждый раз, когда он начинал заживать. О, как я жалел себя! Я мечтал утонуть, и мне было все равно, кто утонет вместе со мной.
При слове утонуть лицо Майетт изменилось.
— Так это ты скребся в темноте! — воскликнула она. — Ах ты, маленький паразит. Ты следил за мной, шпионил. Ты наблюдал за мной и ничего не сказал!