Затем — казалось, очень внезапно, — мы проснулись и обнаружили, что у нас украли наших рабов. Потребовалось всего три десятилетия, чтобы чума уничтожила каждый человеческий разум на Бали Адро. И без них наша империя оказалась искалеченной. Клинки дали силу разрушать, а не созидать или взращивать. Без человеческого труда мы стали титанами из соломы. Мы даже не могли себя прокормить.
— Тогда мы набросились на внешний мир. Кариск и Неммок еще предстояло покорить, как и некоторые горные районы, такие как внутренняя часть этого огромного полуострова. Враги окружили нас, думали мы, и, если мы не убьем их, они убьют нас. В нарастающем бреду наши генералы довели свои армии до сверхчеловеческих подвигов: прошли шестьсот миль за несколько дней — и только для того, чтобы увидеть, как солдаты падают накануне битвы, став жертвами голода, замаскированного магией. Какая слепота! Все наши худшие раны были нанесены самим себе. Армада может уничтожить королевство Кариск, но она не может спасти Бали Адро от самого себя.
— Вы говорите так, словно потеряли всякую надежду, — сказала Таша.
— Неужели? — сказал Олик. — Тогда я должен попросить у вас прощения. Я не потерял надежды. Возможно, это потому, что мне не пришлось быть свидетелем всех этих разворачивающихся ужасов. Через десять лет после того завтрака с моим отцом я отправился в Неллурок в своей обреченной экспедиции, и сдвиг во времени отнял у меня восемь десятилетий. Когда я покинул Бали Адро, я все еще был легкомысленным молодым человеком. Платазкра шла полным ходом, но наша судьба еще не повернулась к нам задом. У меня был девятилетний сын, и я устал его терпеть — и его мать, откровенно говоря. Я подумал, что год или два отсутствия помогут мне лучше переносить их. И хотя меня беспокоили войны империи, я все же принял вердикт моих старейшин, которые дали имя Слава всему этому убийству, жадности и пожиранию.
Когда я вернулся, хребет нашей нации был сломан. Человеческие существа почти вымерли; другие расы были рассеяны; разбуженных животных больше не было видно. Смех был жестоким, поэты безумными или безмолвными, храмы были превращены в оружейные склады и казармы, школы — в тюрьмы, и старый мир, мой мир, был забыт. Это было отчаяние, леди Таша, и я едва его пережил. И все же из этой самой черной ямы ко мне пришли странные дары. Как и мистер Болуту, я являюсь окном в исчезнувший мир, своего рода представителем Алифроса-который-был. Когда я принял эту горькую правду, я нашел цель своей жизни. Я стал Предсказателем Пауков, а со временем и Заклинателем-Бездны, и общение с этими обедневшими магами доставляло мне больше радости, чем что-нибудь другое во дворце или цитадели. Я влюбился в учебу и разлюбил радости семьи. Я снова встретил Рамачни, и его мудрость укрепила меня в моей решимости. «Вы прекрасный маг, Олик, — сказал он при нашей последней встрече, — но вы также и воин. Вы будете реже сражаться руками, чем разумом и сердцем, но, я думаю, вы будете сражаться непрерывно. Более мудрый путь для всего Алифроса — вот за что вы будете сражаться. Ради этого, а также ради исчезновения безумия и жадности». Так он говорил, и так оно и оказалось — я сражаюсь по сей день.
Все лицо Таши просветлело при упоминании Рамачни. Внезапно она схватила принца за руку, напугав его.
— Я с самого начала надеялась, что вы союзники, — сказала она. — Я молилась, чтобы вы помогли нам его найти или помогли ему вернуться к нам. Теперь я уверена, что именно это вы и сделаете.
Олик пристально посмотрел на Ташу: смиренный взгляд, который Пазел вряд ли счел бы возможным на лице королевской особы. Совсем как Болуту, подумал он. Они ловят каждое ее слово. Они знают, черт их возьми. Они знают правду о ней. И он решил загнать Болуту в угол при следующей возможности и выжать из него все, что можно. Арунис ушел; никто не подглядывает за его мыслями. Какое теперь есть возможное оправдание для секретов?
Внезапно все собаки залаяли в унисон: сигнал, по словам Олик, о том, что они приближаются ко дворцу. Мимо промелькнули ряды солдат. Олик помахал им рукой, затем снова посмотрел на Ташу.
— Да, я все еще надеюсь, леди, — сказал Олик, — но эта надежда подвергается жестокому испытанию. Одна из причин — личная. Вы помните, что я рассказывал вам о карисканцах и почему они преследовали меня?