— Я думал, мы трое были одни. Ты был в школе. Возможно, Грегори был немного навеселе — он не отказывался от бокала вина в полдень, когда был дома в Ормаэле. И в тот день он сказал своей жене, что хотел бы, чтобы она больше не имела ничего общего с Рамачни, Болуту или другими выжившими участниками экспедиции, теми, кого Арунис еще не убил. Что он уничтожит их письма, если они придут, и запрещает ей посещать их тайные встречи. Я думаю, он просто выпускал пар — и высказывал вполне обоснованные опасения за ее безопасность. Но Сутиния просто над ним посмеялась. Ни один мужчина из ныне живущих никогда не приказывал ей и никогда не будет.
Но я решил отнестись к его словам серьезно. Из злобы и ревности. Я сказал, что он дурак, раз встал у нее на пути. Что его жена была выбрана для величайшей задачи, какую только можно вообразить, и ей не должен препятствовать человек, чьим высшим стремлением было монополизировать торговлю ячменем с Сорном. Он вскочил в ярости, и вскоре мы кричали друг на друга, как Плапп и Бернскоув. Я назвал его недалеким контрабандистом. Он ответил, что мне давно пора перестать совать свой великий нос Этерхорда в дела его семьи.
Чедфеллоу резко вздохнул:
— Все могло бы пойти по-другому, если бы Неда не подслушивала на верхней площадке лестницы. Она выбрала этот момент, чтобы заметить, что нос — это еще не все, что я сую.
У Пазела отвисла челюсть, но Чедфеллоу пренебрежительно махнул рукой:
— Это была чушь, девичий лепет. И, оглядываясь назад, я думаю, что Неда хотела только встать на сторону своего отца, изгнать назойливого арквали из вашего дома. Даже если для этого пришлось бы солгать.
Пазел почувствовал пустоту внутри себя, пустоту и холод.
— Ей не удалось изгнать тебя, — сказал Пазел. — Она изгнала Грегори. О, Неда.
— Я сказал ему, что это чушь собачья, — сказал доктор, — и он заявил, что верит мне на слово. В тот день мы пожали друг другу руки, подтвердив нашу дружбу. Но все уже никогда не было прежним... и два месяца спустя он ушел. Да, я думаю, он, должно быть, в глубине души поверил Неде. Что касается Сутинии, я сомневаюсь, что он когда-либо осмеливался спросить ее. В одном они идеально подходят друг другу — твои родители. Они оба ужасно гордые.
Пазел сполз по стене. Он провел грязной рукой по глазам:
— Он хотел, чтобы это было правдой, что ты спал с ней. Он искал предлог, чтобы уйти от нас. Вот что я думаю.
Чедфеллоу сел рядом с ним, качая головой:
— Я не могу сказать тебе, Пазел. Но я надеюсь, что ты не будешь мучить себя всякими что и если, как я делал все эти много лет. Прошлое ушло; будущее плачет, требуя свой завтрак. Так обычно говорил мой отец.
Пазел непонимающе уставился на него.
— Игнус, — сказал он, — мы не можем пойти охотиться на Аруниса. Мы не можем.
— Я больше не буду спрашивать вас об экспедиции.
— Но если мы пойдем, — сказал Пазел, — я понимаю, почему тебе приходится остаться. Я... горжусь тобой. За то, что ты ясно видишь. За то, что знаешь, как выбирать.
Чедфеллоу опустил глаза. Он боролся за самообладание, а потом борьба закончилась, и его плечи затряслись. Пазел обнял его впервые более чем за шесть лет, и имперский хирург заплакал и сказал: «Мой мальчик, мой превосходный мальчик», и у проходивших по коридору моряков хватило такта отвести взгляд.
Таша вошла в каюту своего отца с банкой сладкой сосны и положила немного в карманы каждого из его пальто, чтобы отпугнуть моль. Она сняла портрет какого-то безымянного дяди, держащего кошку, и завернула его в простыню.[11]
— Я презираю эти тварей, — сказал Фелтруп сзади, напугав ее. — Монстр Оггоск Снирага уже обнюхала дыру в волшебной стене. Ты не можешь починить ее, Таша?
— Ты думаешь, я бы уже это не сделала? — спросила в ответ Таша. — По какой-то причине мне дана власть решать, кто проходит через стену, а кто нет — но на этом все и заканчивается.
— Конечно, конечно. — Со вздохом Фелтруп запрыгнул на кровать, где пристально вгляделся в туалетное зеркало Сирарис. Когда он поймал взгляд Таши, устремленный на него, он издал тихий, смущенный писк. — Я не тщеславен, — сказал он. — Но в этом зеркале есть что-то странное. Всякий раз, когда я смотрю в него, я вижу только себя, и все же всегда — по непонятной мне причине — я ожидаю увидеть кого-то другого.
— Кого-то конкретного? — спросила Таша.
— Да, — сказал Фелтруп. — Рамачни. Я ожидаю увидеть Рамачни, смотрящего на меня. И я чувствую его присутствие в других местах, леди: когда стою перед магической стеной или дремлю на медвежьей шкуре.
Пораженная еще раз, Таша сама посмотрела в зеркало. Она не увидела ничего странного, кроме своего собственного лица: глаза, которые были ее, но не совсем ее, глаза более настороженные и знающие, чем в прошлый раз, когда она изучала себя в зеркале. Ей не очень нравился ее новый образ, и она спросила себя, как долго она его носит.