Снова зашуршала солома. Кузнецова схватила за руку Ядвигу и сжала ее так, что та чуть не вскрикнула.
— Ну, вот и все наше хозяйство, — сообщил усач, когда из соломы, один за другим, вылезли пятеро детей и, отряхиваясь, исподлобья, с опаской уставились на присутствующих.
— Сколько же вас тут?
— Пять, — ответил тоненький голосок.
— Ну хорошо, выходите, выходите на солнышко. Сядем вот тут на бревнах и поболтаем, — пригласила Ядвига и, перехватив быстрый взгляд, брошенный одним из мальчиков на директоршу, прибавила: — А госпожа директорша пойдет вон туда, подальше, посидит там на скамеечке под деревцом, подождет, пока мы поговорим.
Та хотела было возразить, но, встретив взгляд Ядвиги, подчинилась.
— А Леону тоже уйти или пусть останется с нами? — спросила Ядвига.
Один из мальчиков как бы невольно улыбнулся усачу.
— Можно Леону остаться? — спросил сам надзиратель. — Леона цыплята не боятся, правда?
Быстрые улыбочки промелькнули на лицах и моментально исчезли. Ядвига поняла, что усача можно не опасаться.
— Ну вот, — начала Ядвига. — Я из попечительства о детях. Из настоящего попечительства. А эта дама — из советского детского дома. Из такого дома, где у детей своя столовая, спальные комнаты и где они спят в белых, чистых кроватях. И у них есть игрушки…
Она вдруг остановилась, заметив, что детские лица, с самого начала недоверчивые, сейчас стали враждебными. Из-под всклокоченных волос на нее искоса смотрели насмешливые глаза. Худенький черненький мальчик усмехнулся иронической усмешкой взрослого. И эта усмешка, словно в зеркале, отразилась на личиках остальных. Они глумливо улыбались недетской, коварной улыбкой.
Нет, нет, не надо обращать на это внимания, не надо, чтобы заметили, что она видела эти улыбки. Ядвига почувствовала, как дрожат ее руки. Она не испугалась пьяных, наглых прохвостов, которые рассматривали ее, обмениваясь какими-то грязными замечаниями. А теперь она испугалась — испугалась этих детей, всего, что таилось за их мрачными улыбками. Собрав все силы, она преодолела дрожь в руках и повторила:
— У них есть игрушки. И мячи, и куклы, и качели во дворе. И книжки с картинками… У вас есть книжки?
Они переглянулись. Маленькая блондиночка, — видимо, самая храбрая из всех, — наконец, решилась:
— Нет, была одна, но без картинок… Только она давно уже потерялась…
— Ну, вот видишь… А я из комитета по попечительству о польских детях Мы пришли посмотреть, как вам живется в этом доме, и забрать вас, если вам плохо.
— В советский детский дом? — спросил хмурый худой мальчик, расцарапывая струп на локте.
— Нет. Может, временно и возьмем в советский, но потом в польский. Только уже в другой, настоящий детский дом.
— А то, если в советский, так я не хочу, — заявил мальчик.
— Почему же?
— Там запрещают разговаривать по-польски.
— Кто это тебе сказал?
— Директорша. И там зимой поливают детей водой и выбрасывают на мороз.
— И это тоже директорша тебе сказала?
— Когда он разбил стекло, — вмешалась девочка, чистившая раньше картошку, — директорша сказала, что если он и дальше будет так плохо вести себя, его отправят в советский дом, а там уж ему покажут!
— Там бьют железными прутьями по рукам.
— А здесь вас били? — спросила вдруг Кузнецова.
Дети замолкли, неуверенно поглядывая друг на друга.
— Ну что уж там, цыплята! Говорить так говорить. Ну, карты на стол! — добродушно подбадривал Леон.
— Били, — неохотно признался замурзанный косой мальчик. — Только не железными палками.
— И тарелок там не дают, из одной миски с собаками едят!
— Это тоже директорша сказала?
— И она и пан Чеслав. Они говорили, что отправят нас туда, если мы будем плохо себя вести.
— Ну вот, теперь сам посмотришь и убедишься, правда ли это. А здесь вам было хорошо?
Никто не ответил.
— Вы что же, всегда в этом сарае живете?
— Нет, зимой мы в кухне.
— И так целый день и сидите в сарае?
— Нет! — выскочила опять белокурая девчушка. — Только когда кто приезжает, мы сейчас же в сарай!
— Чтобы никто не увидел, — объяснил усач. — А посетителям говорят, что дети, мол, ушли на прогулку. Да кто сюда и заглядывал? Я вам правду скажу, дамочка, что если бы не я, так этих цыплят тут бы давно голодом заморили… Детский дом! Бардак, извиняюсь, они тут себе устроили, бардак, а не детский дом. Пьяны с утра до вечера, жрут, танцуют, патефон заводят, и так почти до утра… Зато спят потом до полудня, — так я тут хоть цыплят успею покормить чем бог послал. Так вот и бедуем…